Внутри было тихо.
Очень тихо, как в церкви или в больнице. Высокие потолки, мраморные полы, стены, обшитые тёмным деревом. На полу — дорогие ковры, глушащие шаги. В углах — высокие зеркала в позолоченных рамах, отражающие тусклый свет газовых рожков.
А запах… запах такой же казённый, как в том пансионе, только здесь он казался гуще, насыщеннее. Здесь им пропиталось всё, от пола до потолка.
И почему-то от этого запаха мне стало страшно.
— Сюда.
Голос Строганова выдернул меня из оцепенения. Мы остановились перед массивной дверью из тёмного дуба. Слева на стене была табличка с выгравированной надписью. Я успела прочитать только первые два слова: «Статский советник…» — и букву «Б». Дальше взгляд не пошёл, замер на этой букве, а сердце дрогнуло — неужели я сейчас увижу самого Бенкендорфа?
Строганов дважды стукнул в дверь костяшками — коротко, по-деловому. Изнутри донёсся глухой голос, слов я не разобрала, но тон был спокойным, разрешающим. Строганов приоткрыл дверь и вошёл внутрь, оставив меня стоять в коридоре под присмотром Мерцалова.
До меня донеслись обрывки фраз: «...доставлена...», «...согласно распоряжению...», потом шаги, и Строганов появился снова.
— Входите, ваше сиятельство.
Я шагнула через порог.
Кабинет был большим, но не парадным — рабочим. Тяжёлые шторы на окнах, приглушающие свет. Стены, обитые тёмно-зелёным сукном. Высокие книжные шкафы, битком набитые папками с делами. Огромный письменный стол, заваленный бумагами, и второй, поменьше, у стены — для секретаря. Пахло табаком, кожей и старыми документами. Очень мужской запах. Очень казённый.
За большим столом, в глубоком кресле с высокой спинкой, сидел человек.
Я ожидала увидеть Бенкендорфа — сухого, надменного, с холодными глазами, такого, как на портретах. Но меня встретил мужчина лет сорока пяти, с мягкими, почти отечными чертами лица, рыхловатый, в расстёгнутом сюртуке. Он поднялся, грузно, с кряхтением, коротко поклонился и представился:
— Статский советник Барков. Симеон Петрович.
— Княгиня Барятинская, Мария Ивановна, — ответила я, и тело само присело в аккуратном книксене.
— Устраивайтесь, княгиня, — Барков пододвинул мне стул с плоской кожаной подушкой.
Он разглядывал меня с равнодушным любопытством человека, знакомого со мной лишь по бумагам.
Я села, стараясь держать спину прямо. Руки положила на колени, сцепив пальцы, чтобы не дрожали. Барков отошёл в угол, щёлкнул кремнем, разжигая спиртовку, и спросил:
— Чай будете?
Я растерялась. Чай? Здесь? Сейчас?
— Не бойтесь, не отравлю. Сам пить буду, — усмехнулся он, заметив моё замешательство.
Пока Барков возился, зажигая фитиль и ставя воду, я успела рассмотреть его получше. Сюртук дорогой, но мятый. Воротник рубашки несвежий. Под глазами мешки — не от пьянства, от недосыпа.
Он неторопливо заварил чай, налил два стакана в тяжёлых серебряных подстаканниках, витиевато извинился, что чашек в «мужском» заведении не держат.
— Чай не английский, — предупредил, ставя передо мной стакан и тарелку с баранками. — Казённый. Но крепкий.
— Спасибо, не откажусь, — отозвалась я, принимая стакан.
Стекло обжигало пальцы, пришлось придержать за подстаканник. Запах был терпким, чуть дымным. Я сделала маленький глоток, скорее для вида.
Барков вернулся в кресло, отхлебнул из своего стакана и, откинувшись на спинку, самым светским тоном начал беседу:
— Ну, рассказывайте, ваше сиятельство. Как доехали? Как добрались до столицы?
— С большими приключениями, — ответила я осторожно, стараясь говорить ему в тон. — Очень долгий и утомительный путь. Сложно было выехать из Неаполя в сезон штормов...
Я подкрепила свои слова жестом — неопределённо взмахнула рукой, как бы говоря: было непросто, но я всё-таки здесь.