Только сейчас Изаура поняла, что ее отец и Алваро были спасены. При всем желании охотники не могли догнать смельчаков. Дождь начался как нельзя кстати, широкое поле мгновенно превратилось в болото. Преследователи увязали в мутной жиже, падали, с трудом поднимались и снова падали. Сердце Изауры сжималось от одной только мысли о том, что все могло сложиться иначе, что грозы могло бы и не быть. Тогда уж разъяренные вооруженные люди без труда поймали бы беглецов и расправились с ними... Девушка благодарила Всевышнего за то, что он не оставил любимых к ею людей в беде, не дал им погибнуть...
Андре послал гонца в имение Хорхе Менендеса и приказал, чтобы он сообщил Леонсио о том, что Алваро и Изауре, несмотря на все принятые меры предосторожности, удалось бежать. Меньше чем через час разъяренный молодой Фонсеки прискакал в свои владения. Он обрушился на Андре и подчиненных ему людей, избил их хлыстом, но, осознав, что словами делу не поможешь и что еще не все для него было потеряно, облачился в плащ, натянул высокие непромокаемые сапоги и, взяв ружье, доставшееся ему от отца, бросился догонять поисковый отряд. Вместе с ним отправился в путь и Андре. Он не отнимал руку от разбитой головы и осыпал беглецов проклятиями.
А Изаура не покидала своего убежища. Она прилегла на кучу жухлой травы. Видимо, когда-то грифы высиживали в дупле своих птенцов. Они-то и принесли сюда стебельки, чтобы детенышам было мягче.
Вдруг ее рука нащупала что-то твердое. Изаура разворошила траву и извлекла из нее маленькую деревянную шкатулку, на дне которой покоился, сложенный вчетверо, листок бумаги. Девушка машинально развернула его. В это мгновение ударил гром, и молния озарила начертанные крупными буквами три слова — «Свидетельство об освобождении». Бедная рабыня затряслась всем телом. При ярких вспышках молний напряженный взор Изауры вырывал отдельные строки, и ей становился понятен жизненно важный смысл написанного. Она держала в своих руках не что иное, как составленный покойным командором Алмейдой де Фонсеки документ, в котором он даровал своей рабыне Анне и ее дочери Изауре свободу...
«Так вот где хранилась все эти долгие годы воля моего бывшего хозяина... — думала Изаура, отрешенно смотря на успевший намокнуть бумажный лист. — Вот где моя несчастная мать спрятала самое дорогое, что у нее было... Она не успела открыть любимому мужу свой тайник... Не успела... А сколько усилий мы приложили, чтобы найти это свидетельство. И никто даже не догадался заглянуть в это дупло... Но что же мне теперь делать? Ведь если Леонсио только узнает об этом документе, он порвет его на мелкие кусочки, сожжет в камине... Нет, ни в коем случае нельзя ему показывать бумагу. Дождусь возвращения Алваро, а там видно будет».
Изаура положила лист обратно в шкатулку, зарыла ее в жухлую траву и только тут отчетливо услышала громкий собачий лай. Она осторожно выглянула из дупла и пришла в ужас от увиденного. Огромный доберман опирался передними лапами на обгоревшее дерево и, задрав вверх свою бычью голову, хрипато завывал. Но не это было самое страшное. Десятки желтых тусклых огоньков окружали кедр. Преданный пес привел отряд к пристанищу бедной рабыни. Испачканный грязью с ног до головы Леонсио устало смотрел на испуганную Изауру. Рядом с хозяином, вскинув винтовку, стоял Андре.
— Здравствуй, детка. — Молодой Фонсеки глумливо улыбнулся. — Сейчас не время сидеть на деревьях, пойдем домой. Твоему отцу и Алваро повезло... Можешь радоваться, им удалось бежать... Слезай, девочка моя. К завтрашнему вечеру тебя необходимо привести в порядок Я продал тебя, Изаура. Продал... Когда-нибудь ты поймешь, что я не самый плохой и жестокий хозяин на свете...
Его последние слова потонули в мощном раскате грома, похожем на взрыв пушечного снаряда.
В имении дона Леонсио де Фонсеки действительно шла настоящая война. Не на жизнь, а на смерть...
Глава 110
Дон Леонсио сидел у себя в кабинете и подводил итоги событий последних дней. Так шахматист, сыгравший труднейшую партию с сильным противником, независимо от ее результата еще и еще раз переставляет фигуры, восстанавливая отдельные эпизоды, и представляет возможные варианты, упущенные в пылу сражения.
Наконец-то он чувствовал себя настоящим хозяином жизни. Он встал и подошел к зеркалу в углу кабинета. Оно отразило молодого, стройного мужчину. Лицо с правильными, немного резкими чертами лица украшали глаза, глядевшие твердо и властно, тонкие усики, готовые дрогнуть в улыбке, которая обнажила белые ровные зубы. Эта же улыбка чуть углубила две складки, опускающиеся от хищно напряженных ноздрей тонкого носа. Настоящий бразильеро! Мужчина в расцвете молодости!
«Жаль Малвину, — подумал он. — В наши лучшие дни она так любила вставать рядом со мной перед зеркалом, сравнивая нас».
Он отошел к столу и поднес к свету портрет покойной жены.
— Малвина, Малвина, — обратился он к нему. — Как мало в нашей короткой совместной жизни мог я дать тебе любви и ласки. Все, что должно было выпасть на твою долю, досталось Изауре и проклятой Розе. И что за судьба! Одну из них ты спасла ценой своей жизни, которую погубила другая.
Он вздохнул, отложив портрет, и подошел к окну. Отсюда, со второго этажа дома, хорошо были видны деревья близкого сада, гладкая поверхность реки, перерезанная ниткой парома, и ровные линии кофейных плантаций на противоположном берегу. Посмотрев на паром, Леонсио вспомнил о своей давней мечте, на воплощение которой вечно не хватало денег, — постройке собственного моста через реку. Этот проект быстро бы окупился за счет платы с проезжающих — их с освоением дальних земель становится все больше.
— Нет худа без добра, — пришла вдруг в голову Леонсио циничная мысль, — теперь, с гибелью жены, я действительно стал полновластным хозяином своей жизни. Фазенда моя. Все ее капиталы — мои. Теперь мне не нужно выпрашивать денег, отчитываться в их расходовании. Эх, жаль, что не удалось побольше урвать с этого Менендеса за Изауру. Наличные мне сейчас не помешали бы.
Когда в его мозгу вспыхнуло имя Изауры, весь ход мыслей Леонсио резко изменился. Снова он почувствовал, как неведомая властная сила отодвинула куда-то фазенду, деньги, смерть жены и заслонила все это маленькой стройной фигуркой девушки с глазами, полными боли и ненависти.
«До каких же пор она будет владеть моей больной душой? — подумал Леонсио. — Что за непобедимая страсть заставляет меня идти на унижения и преступления. И почему я не могу просто использовать грубую силу, чтоб добиться своего и избавиться от наваждения. Нет, мне почему-то нужны покорность и любовь!»
Он вспомнил недавние события, и его кулаки сжались от злости. Опять этот неугомонный Алваро на свободе. Вот уж кого тоже захватила страсть к девушке. И тюрьма, и смертельная опасность — все ему нипочем! Снова и снова он стремится сюда к Изауре, как мотылек к горящей лампе.
«Ну, ничего, — злорадно подумал Леонсио. — Если не удалось опалить его крылышки, можно прервать эти полеты по-иному — погасить лампу!»
Он представил себе огорчение соперника, узнавшего, что девушка законно принадлежит новому хозяину, которого нельзя уличить ни в каких низменных побуждениях при ее покупке.
«Уж я-то знаю, что этому Менендесу и со своей женой не управиться толком, не то что с дикой, необъезженной рабыней, — злорадно подумал он. — Иному бы я и не отдал ее — зачем мне новый соперник. А так — поработает она у него в доме, а там, глядишь, я разбогатею и выкуплю ее назад, когда все страсти улягутся».
Он, радуясь правильности принятого решения, позволил себе еще одну рюмку. Но тут его мысли снова изменили свой ход, и он представил себе, что может произойти, если страсти все же не улягутся.
«А что, если этот Алваро не успокоится и будет по-прежнему домогаться Изауры? Ведь если он сумел каким-то образом, с помощью своего доктора Жералдо, доказать незаконность моего владения ею, то незаконной окажется и моя сделка со скрягой Менендесом. Угрозой туг — только завещание моей матушки, за которым он лез сюда. Но где же оно?»
Леонсио стал вспоминать донну Марию. Его черствое сердце не дрогнуло при мысли о ней. Нет, он пытался восстановить в памяти ее привычки, поступки в тех или иных ситуациях, чтобы понять, действительно ли она могла завещать свободу своей подопечной, и если да, то куда спрятано это завещание.
«Да, могла,— подумал Леонсио.— Ведь, несмотря на все мои попытки разочаровать ее в Изауре, у нее до последнего дня сохранилось к той теплое чувство. Да и смерть матери была неслучайной, именно ее сострадательность к рабам послужила причиной рокового приступа, — вспомнил он день гибели Педро.— Попробовать допросить старую Жануарию еще раз? Нет, пожалуй, бесполезно. Жаль, нет чертовки Розы, мы бы с ней в четыре руки все здесь перерыли и нашли».
Снова вернувшись к воспоминаниям о матери, он вдруг мысленно увидел картину из своего детства, когда она показывала ему реликвию ее семьи — орден отца. Помнится, он тогда хотел заметить, где она хранит это любопытное сокровище, и проследил за матерью. Но ему не удалось это. Когда она скрылась в своей комнате, он приоткрыл дверь и увидел только, что мать зашла за ширму у кровати с сундучком в руках, а вышла — без него. Сколько он потом ни рылся в небольшом шкафчике за ширмой — так ничего и не нашел. Это забылось за другими событиями детства и вдруг сейчас живо всплыло в его памяти.
«Так, а что же там еще есть, за этой ширмой?»
Дело в том, что он ничего не менял в комнате матери, не столько чтоб сохранить ее обстановку, сколько из-за ненадобности этой небольшой, светлой спаленки. Он вскочил и направился туда, чувствуя, что разгадка ее тайника по- сильна для его взрослого теперь ума.