— Как?
— Этого я пока не могу сказать. Но у меня есть неопровержимое доказательство, что Энрике убил не он.
— Какие доказательства? Откуда? — спросил Алваро.
Но тут дверь в камеру открылась, и надсмотрщик сказал;
— Свидание окончено!
— Еще пять минут, прошу вас! — взмолился Алваро.
— Не положено!
— Ну хорошо, — сказал Жералдо, — не волнуйся. Через восемь — десять дней тебя освободят, за это я ручаюсь. А пока — до свиданья.
— До свиданья! — сказал Алваро и пожал другу руку.
Жералдо ушел.
— Восемь дней! Целых восемь дней! Это целая вечность! — воскликнул молодой Фонтес и в отчаянии бросился на тюремную койку.
Но освободили Алваро на два дня раньше, чем обещал адвокат. Письмо от полковника Фонтеса пришло очень быстро, и начальник полиции внял просьбам столь высокопоставленного чиновника освободить его единственного внука.
Таким образом уже через неделю Алваро снова был на свободе. Вместе с ним из тюрьмы был выпущен и его секундант сеньор Саварро.
Глава 104
Леонсио позволил себе наконец отвлечься от мрачных дел. Вроде бы все утряслось: на Изауру накинута еще одна петля — вынужденное замужество, ее возлюбленный изолирован в ожидании суда за организацию дуэли, недалек день, когда и Мигела отправят на каторгу, Малвина смирилась и вернулась в дом. Не пора ли заняться хозяйством? Он стал внимательней просматривать газеты, интересуясь как деловыми, так и политическими новостями. Последние его встревожили.
— Взгляни, Малвина, что пишет «Северный вестник»: «Все больше и больше рабовладельцев переводят своих рабов на положение арендаторов. Утверждают, что это морально и выгодно!» — обратился он к жене за утренним кофе.
— И неудивительно, — спокойно ответила она, — у нас тоже находятся такие реформаторы, хоть и в меньшем числе.
— Но как можно отказаться от рабовладения?! Ведь это основа нашей экономики, в конце концов!
— А пример Соединенных Штатов тебе ничего не говорит? Они повоевали-повоевали да и пошли вперед без всякого рабовладения. Теперь и Европа к ним относится как к цивилизованной стране. Одни мы как бельмо на глазу у всего мира!
— Я смотрю, микроб аболиционизма проник и в твою душу.
— Не могу назвать себя аболиционисткой, но рабовладение мне отвратительно, хоть я сама и владею несчастными...
— Вот! Взгляни, — прервал ее Леонсио, — ты не одинока и у нас на юге. Вот статеечка, подписанная стариком Фонтесом: «Рабство — позор нации!» Лучше бы о своем внуке такое написал...
— Ну, ты несправедлив к нему. Влюбленные — слепы. Я надеюсь, что ты простишь его. Напиши заявление.
— И не подумаю! Если б ты знала, как он себя вел, ты не пожалела бы этого наглеца. Но ничего, замужество Изауры охладит его любовный пыл.
Они помолчали. Леонсио дочитал статью и резко вскочил.
— Ты представляешь, чего они добились?! Теперь беглых рабов будут не возвращать владельцам, а забирать на принудительные работы, выплачивая хозяевам компенсацию. Ты понимаешь, чем это пахнет?! Они же теперь побегут толпами!
— Но что же делать? Раз решено, так решено.
— Нет, я не могу спокойно ждать, пока на фазенде не останется рабов. Я поехал.
— Куда?
— Нам, южным фазендейро, нужно объединиться, как южанам — американцам!