Речной князь 7: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ага, — сказал Бес. — Подгадал.

— Думаешь… взаправду подгадал?

Бес помолчал. Дождь сеялся, сойка орала, впереди Брага ржал над чем-то с Волком.

— Я думаю, — сказал Бес медленно, — что нам с тобой, Гнус, дальше про то думать не надо. Он вон — не боится. Ему можно. А мы люди простые… — Он перекрестился, и тут же сплюнул через левое плечо. — Да уж. Жизни не видали, дикари лесные. Куда им.

И они переглянулись.

И оба поняли, что у обоих чуть не полные штаны, и оба никому про то не скажут, и оба до самой смерти будут помнить, как чернело небо над проклятым ельником и как гремел гром на голос их вожака.

А Ярик впереди насвистывал.

Глава 9

Вышли с рассветом.

Дорога шла от бродов той стороной Вепревой. Наезженный просёлок вился меж перелесков, взбирался на угоры и падал в лощины. С каждого угора открывалась добрая, обжитая земля, с полосами пашни по склонам и дымами деревень в утренней дымке. Впереди шли Волк с отцом и князем Бориславом, за ними тянулась гридь, десятка четыре, при бронях и стягах, чтоб издали было видать, что едет власть. А мы с Бесом, Гнусом и Рыжим держались своей кучкой и разговор у нас шёл о высоком.

— Не, ты погоди, — говорил Гнус. — Ты не отворачивайся, я ж любя. Я ж понять хочу. Вот мы вчера где были? В чаще мы были. С нечистью, можно сказать, глаза в глаза. Гром над нами гремел небесный, молонья в сосну садила, я до сих пор заикаюсь, вон, спроси кого хошь. А ты в это время где был?

Рыжий молчал и глядел вдаль.

— В лагере он был, — подсказал Бес. — При хозяйстве.

— Во-от! При хозяйстве! — Гнус поднял палец. — А хозяйство у нас там какое? Правильно, никакого. Костёр да котёл. И чего ж ты, спрашивается, при том котле такого важного делал, что у тебя третий день рожа довольная?

— Рожа как рожа, — сказал Рыжий.

— Не, мужики, вы слыхали? — Гнус аж подпрыгнул от счастья. — Он заговорил! Второе слово за утро! Это, я вам скажу, неспроста. Это человека распирает.

Я шёл, слушал их вполуха и смотрел.

Смотреть было на что. Рыжий держался прямо, как всегда, и молчал, как всегда, только молчание у него нынче было другое. Я этого молчуна знал с первого своего дня на реке и все сорта его молчания выучил давно. Было молчание рабочее, было грозовое, перед дракой, было чёрное — то, с которым он сидел у костра, когда думал про своих. А это было новое. Тёплое какое-то. Он молчал и словно грел что-то за пазухой, и уголок рта у него нет-нет да и съезжал куда не положено.

— А я знаю, чего он лыбится, — сказал Бес будничным голосом. — Ему на пиру пироги носили. С рыбой. Ему одному.

— Пироги! — подхватил Гнус. — А молочко? Молочко-то, я сам видал, — крынками! Другим, между прочим, никто крынками не носил. Я вон у Осокиной хозяйки корочку выпросил — так она мне её чуть об лоб не расколотила. А этому — крынками. За какие такие заслуги, а?

— За масть, — сказал Бес. — Сказано ж было. Рыжий — это масть. А масть, брат, либо идёт, либо не идёт.

— И конь у ней Соловый, — глубокомысленно добавил Гнус. — Стало быть, к рыжему у ней душа лежит сызмальства… Слышь, Рыжий, а она тебе про медведя рассказывала? Как она его ухватом? Ты гляди, не серди её. Такая приласкает — неделю боком спать будешь.

Рыжий засопел.

Сопение это я тоже знал. Оно значило, что ещё слова два — и кто-то полетит в канаву. Гнус его тоже знал, потому немедленно заинтересовался облаками, а Бес усмехнулся углом рта и оставил последнее при себе. Умеют, черти. За столько-то времени — как не выучить, где у молчуна край.

Я поглядел на Рыжего сбоку.

Ухо у него горело. Но угол рта, съехавший вверх, на место так и не вернулся, и шёл человек так, будто у него за пазухой тепло. Я отвернулся и стал смотреть на дорогу.

Пусть его. Из всех нас четверых у Рыжего за спиной было самое чёрное — такое, про что он не рассказывал никогда и никому, кроме нас, и все мы знали, что спрашивать нельзя. Сгоревший дом он носил в себе столько лет, что мы уж думали — так и будет носить до края. А тут приходит в Гостомыслов городец громкая девка с крынкой, ухватом машет, медведей пугает — и на тебе. Оттаяло. Чуть-чуть, с уголка, а оттаяло.

Жизнь, она хитрее войны. Война выжигает, а жизнь потом прорастает, где не ждали. За этим, если разобраться, мы всё и затеяли — и дорогу, и межу, и вчерашний мой театр в чаще. Чтоб прорастало.

— Деревня! — крикнули спереди.

Я пригляделся. За перелеском, на пологом склоне у ручья, открылись дворы — десятка три, с огородами, с банями по-над водой. И дорога туда не была пустой. От крайних дворов навстречу нам уже бежала ребятня, за ребятнёй без шапок, степенно шли мужики, а у околицы собиралась целая толпа, и в толпе я разглядел знакомые рожи. Наши ротные, из Вепревых, — те, что позавчера сошли с лодей по домам. Стояли в первых рядах, при бабах своих, и махали.