— Белый, на тебе ворота. Держи посёлок — Прохрипел я в рацию севшим голосом — Не дай им головы поднять.
— Принял. — Снайпер ответил тут же — Меняю позицию.
Из хозяйственного двора донёсся взрыв, потом автоматная стрельба совсем близко. Колесников вызвал меня сам:
— Двор потеряли. Они за топливным складом.
— Левченко с тобой?
— Да. Его оттуда не сдвинуть.
— Передай ему: отходить к зданию штаба. Мы прикроем.
— Передавал. Он велел мне идти самому, он уже не ходок.
Я выглянул из окна. Хозяйственный двор отделяла от нас низкая стена, за которой стояли гараж и несколько подсобных строений. Левченко устроился в проходе между гаражом и зимником, где не так давно складывали тела погибших в дозоре пограничников. Его ПКМ бил вдоль стены короткими очередями. После каждой он опускал голову на приклад и несколько секунд не двигался. Потом снова подтягивал ленту. Колесников был прав. С раненой ногой Левченко не мог отойти сам. А через двор к нему никто уже не пробежал бы.
— Белый, ты сможешь прикрыть Левченко при отходе? — Я вызвал по рации снайпера, который уже занял позицию на чердаке штаба.
— Не вижу отсюда этот проход. Держу дорогу.
— Понял тебя, продолжай, мы тут сами попробуем. — Я повернулся к Рахмонову — Левый проход они ещё не заняли?
— Пока нет. У них все смотрят на Левченко.
Я положил рацию на подоконник и показал Рахмонову на план заставы, висевший возле двери. У него оторвался нижний угол, бумага покоробилась от влаги.
— Если пройти из штаба за кухню, выйдем к задней стене гаража. Там есть дверь?
— Есть, — вместо него ответил Лунёв. Он поднялся и подошёл к нам, держась рукой за косяк. — Она заколочена. Изнутри доски.
— Крепко заколочена?
— Не очень. Но, если начнёте ломать, услышат.
— Всё равно надо попробовать, Левченко я там не оставлю.
Я собрал тех, кто ещё мог идти: Рахмонова, Громова и двух пограничников. У одного кровь пропитала рукав, другой заметно хромал. Громов хотел оставить их в здании, но оба отказались. Спорить было некогда. Чернов устроил раненых в комнате без окон на сторону двора и сам стрелял из пролома в стене. Самохин оставался у рации. Лунёву я велел занять окно лестничной площадки: оттуда просматривались ворота и пространство перед зданием.
— Зайду через гараж, — сказал я ему. — Когда услышь стрельбу с той стороны, не давай им подойти к двери.
Лунёв выслушал, попросил повторить последние слова и кивнул. Мы вышли через кухню. На полу лежали рассыпанные крупа и битая посуда. Один из пограничников наступил на кастрюлю; она звякнула, и все остановились. За стеной кто-то прошёл. Мы переждали и двинулись дальше.
Задняя дверь гаража оказалась не заколочена, а завалена изнутри досками и старой мебелью. Громов осторожно толкнул створку. Та открылась на ширину ладони и упёрлась. Пришлось навалиться вдвоём. Доски посыпались на бетонный пол, но за грохотом очередного взрыва их было почти не слышно.
За передней стеной гаража разговаривали двое. Я не разобрал слов. Рахмонов жестом показал, что слева ещё одна дверь во двор. Громов с пограничниками пошли к ней, я остался у проёма, выходившего в проход Левченко. Пулемёт опять дал очередь. Боевики ответили сразу с двух сторон. Одна пуля пробила деревянную дверь над моей головой. Я отступил на шаг и поднял руку.
Я распахнул свою дверь первым держа ПКИ на весу и стреляя с бедра. Выстрелы в закрытом дворе прозвучали глухо и резко. Громов с пограничниками вышли следом. Я выбежал в проход, увидел двух человек у кладовой и снова выстрелил, не очень точно, потому что ствол пулемёта увело в сторону, но всё же не совсем мимо. Один упал, второй скрылся за углом. Оттуда тут же прилетела граната. Она ударилась о стену гаража, отскочила к пустым бочкам. Мы успели лечь. Взрыв поднял над двором пыль и песок.
— Левченко! — крикнул я.
Он обернулся. Лицо было белым, губы пересохли. Он лежал почти на боку, лента уходила из коробки через его локоть.
— Уходи, — сказал я. — Двор сейчас наш. Давай братка, один рывок.
— Они вернутся.
— Мы прикроем.