Дневник офицера: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— То не по-нашему.

— Это «Сары-Арка» Курмангазы!

— Я ж кажу, шо то по-вашему.

— Кто может здесь так играть?

— Артысты, мабуть, прийхалы.

Мы стоим и слушаем, как завороженные. Мелодия «Сары-Арки» оборвалась серебряным звоном, и через мгновение зазвучал уже другой кюй Курмангазы, полный страстной тоски, смятения… Я слушаю, боюсь шевельнуться.

— «Кобик-шашкан».

— Чого ж мы тут сталы, як укопаны? Таку дорогу пропахалы, а до блиндажа дойшлы и сталы соби. У хату нас из пускають, чи шо?!

«Кобик-шашкан» означает «Бурное море»; в звуках домбры слышится то гул морского прибоя, то тихий плеск волн, то грозный грохот разбивающихся о скалы валов.

Мы почти вбежали в блиндаж. Никаких артистов не было. В полумраке тесным кружком сидело несколько бойцов. Играл Кундузбай. Он не заметил нас. Его черные раскосые глаза были устремлены куда-то в пространство, длинные пальцы легко пробегали по струнам. Когда оборвалась последняя скорбная нота, я кинулся к нему:

— Тысячу лет жизни гебе, дорогой! Давно я не слыхал такой игры! Ты что, артистом был до войны?

— Какой я артист, агай! Простой охотник на тюленей. Ничего, кроме тюленей, не видел.

— Играть ты тоже у тюленей научился?

— Мы его после войны в артысты определим, — отозвался с нар Гриценко. — От разобьем фрицев, до дому вэрнэмся и отправим нашего Кундузбая-голубоньку прямо у самый найбильший театр! Будуть ще дивчата по этому Кундузбаю сохнуть! Кажуть, у Козловского якись бабочки, чи дивчата цельну боброву шапку по волоскам, на память разодралы! От и твоей шапке, Кундузбай, той самой доли нэ миновать! Помьяни ты мое слово — будуть ще «некоторые» локти соби кусать.

Гриценко встал с нар, подошел к Кундузбаю и дружески хлопнул его по спине:

— От який хлопец! Аж звэнить! Нэ журысь — будэ ще и на нашей вулыце праздник.

— Ха, Кундузбай, ячан! Ортак Гриценко вправду говорит!

Кудайбергенов бесом выскочил в круг света, повел веселыми искристо-черными глазами и, притопнув ногой, подтянул обеими руками голенища сапог:

— Давай, ортак, спляшем!

— Пляши, Кудайбергенов! Поразвлечемся, как умеем!

Кундузбай взял в руки домбру, подбросил ее так, что она несколько раз перевернулась в воздухе, и, поймав на лету, начал наигрывать плясовую мелодию:

— Йок, йок! Не так…

Кудайбергенов присел перед ним на корточки:

— Слушай!

Он запел вполголоса, четко оттеняя ритм.

— Так теперь?

— Ха, ячан! Вот теперь правильно!

Расправив на тонкой талии гимнастерку, Кудайбергенов вышел на середину круга. Пока Кундузбай играл вступление, он стоял, чуть подергивая то одним плечом, то другим. Мелодия танца вырисовывалась все яснее, и в такт ей Кудайбергенов начал плавно покачиваться, как змея, поднимающаяся на хвосте. Это был странный танец — какая-то импровизация, похожая скорее на индийскую, чем на узбекскую пляску. Плечи, шея, глаза, весь тонкий торс Кудайбергенова, казалось, жили порознь самостоятельной жизнью: смуглая шея двигалась от плеча к плечу, как на шарнирах, большие черные глаза с синеватыми белками поворачивались вправо, влево, вверх, вниз, подавая кому-то таинственные условные знаки. Потом все тело Кудайбергенова закружилось, как веретено. Оно кружилось все быстрее и быстрее. Домбра уже не звенела, звук ее походил на глухую барабанную дробь. Кудайбергенов пошел по кругу, перебирая носками сапог. Темп музыки все ускорялся, дробь барабана становилась все резче, чаще. И в такт ей Кудайбергенов запел, четко выговаривая каждое слово:

Потом в круг вышла Надя. Она как будто вынырнула из темноты. Коптилка на столе, мигая, освещала снизу вверх ее продолговатое бронзовое лицо и удивительные ярко-зеленые глаза. Блики тусклого света ложились темным золотом на сгибы ее волос. Надя подняла руки и не пошла, а поплыла по кругу. Я сидел на нарах, не видел ее ног, и мне казалось, что она действительно плывет, как лебедь, высоко неся свою гордую голову — скользит не по земле, а по зеркальной глади ночного озера. Руки ее плыли, как будто расстилая в воздухе легкое покрывало. Кундузбай играл, не отрывая от нее сузившихся, черных, как уголь, глаз. И я увидел волшебное озеро, лунную дорожку на воде и Надю, плывущую по этой дорожке с серебряным покрывалом в руках. «Русалка!» — мелькнуло у меня в голове. «Утащит она его на дно, такая русалка!»

Больше я уже ничего не видел, потому что прислонился к стене, нашел наконец точку опоры, и сразу заснул — с наслаждением провалился в сон так, как можно провалиться в расстеленную заботливыми руками мягкую перину.