Дневник офицера: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Пропадай, когда так! Шайтан тебя возьми!

— И что же она? Поплыла?

— Конечно, поплыла. Первая на тот берег выбралась.

— И в атаке участвовала?

— Участвовала. Все мы тогда чуть не остались там, в этом бою. Из сорока человек только двадцать вернулось.

— Вовремя началась атака?

— Вовремя. Перед рассветом наша артиллерия такой ураганный огонь открыла, что сами мы чуть не оглохли — над нашими же головами снаряды проносились. Э-эх!.. Если бы с первого дня войны у нас такие орудия были, такие противотанковые пушки! В тот день, пока наши артподготовку вели, я сам, на что уж человек привычный, а думал — в какую бы щель мне с головой забраться. И про холод забыл, сразу жарко сделалось. А после артподготовки наши еще фрицам с воздуха подсыпали; да потом тяжелые танки на них двинули!.. Ну, а потом и нам время пришло выходить. Наше дело — доты взрывать, пулеметным расчетам глотки затыкать.

За маленькую станцию тогда дрались. И название ее уже забыть успел, а ведь чуть не погиб за нее. Городок-то сам маленький, а станция — железнодорожный узел стратегического значения. Ну и бой за нее был! Немцы несколько раз в контратаку поднимались. Там у них, на железнодорожных путях, составы с боеприпасами стояли — так они старались, своих не щадили. А наших сколько полегло!.. Когда мы к самому городку подошли, артиллерию уже нельзя было вводить — пришлось только пехотой и танками прорываться. Наш батальон в город вошел, а гитлеровцы эту щель сразу и залатали! Получилось, вроде мы сами в мешок вскочили. Разобрались, видим — отрезаны от своих! А мы в городе первыми оказались — на плечах врага ворвались! Огляделись, видим — радоваться рано. Ведем огонь, а сколько времени его придется одним вести, не знаем. Залегли в развалинах, примостили пулеметы — от наступления к обороне перешли. За нами — еще два целых дома. Один хороший, только что стекла выбиты. Отступили мы в этот дом. Внутри там перегородки рухнули, штукатурки и битого стекла полно, а так ничего, вроде крепости! Только успели возле окон позиции занять, видим: впереди нас бараки, которые целой улицей тянулись, рушатся — гитлеровцы танки через них напролом ведут, в щепы все разваливают. Мы по ним — огонь из бронебоек! Четыре танка подбили, от них бараки загорелись — есть чему гореть, сухого дерева много. Пятый танк сам назад повернул — неохота взрываться. Чего ему в огонь лезть? Бараки длинные и все сплошным костром перед нами горят — стеной огня нас отгородили. Не рассчитали фрицы! Маху дали. А нам — передышка.

Пятеро нас тогда там снайперов было — все, кого знаете: я, Кундузбай, Гриценко, Кудайбергенов, Надя. Остальные бойцы из батальона. У них бронебойки, два пулемета. Хорошо — патронов хватало. А где остальной батальон, не знаем. Где наши, сколько нам одним отбиваться?.. Я за командира и над своими и над батальонными ребятами, которые с нами оказались. Вот и решил: рядом с этим домом пожарная вышка есть, поднимусь-ка я на эту вышку. Много ли, мало, а что-то с нее увижу — пока бараки горят, надо пользоваться, хоть как-то обстановку выяснить.

Добрался до того здания, вижу: и в окно лезть не надо — ворота нараспашку стоят. Внизу, в гараже, пусто — ни одной машины, ни одного человека. Ход на вышку виден. Лестница старая винтовая, ступеньки железные — поставишь ногу, гром по всему зданию идет.

Я уже на середине лестницы был, когда мне в голову пришло: «Прямо как с барабанным боем иду! Сигнализация здесь больно богатая — если наверху кто есть, уже знает, что снизу человек поднимается», Подумал, и холодновато стало. «А что, если там и правда фрицы? Чего я туда лезу? «Рад бы и назад повернуть, да уже поздно — один всего пролет до верхней площадки остался — ступенек пятнадцать, дадут очередь из автомата, и готов.

Остановился — прислушиваюсь. Есть там кто? Наверху тихо. А ощущение у меня такое, что есть. Дверь ветхая, деревянная, вся в щелях. День на дворе яркий, свет сквозь щели бьет, и кажется, что там мелькает что-то — то свет, то тень пробегает. А может, это просто деревья на ветру качаются — вот и мелькает. Внизу стрельба, а мне кажется, что я слышу, как за дверью кто-то дышит. «Э-э! Пропади ты! Какой нервный стал, как девушка! Долго я буду здесь стоять?!» Перескочил одним махом оставшиеся ступеньки — наверху оказался, р-раз — рванул дверь на себя. Она распахнулась — откинула меня к стене. А на площадке, за дверью — гитлеровский офицер! Стоит на пороге, ноги расставил, без фуражки, мундир расстегнут, на рукаве нашивка — «Мертвая голова»! Выстрелил он сразу, как только увидел меня. Спасло меня то, что я так быстро рванул через эти последние ступеньки и сразу к стене отлетел вместе с дверью. Пуля мне только рукав и пробила. На полсекунды я тогда этого фрица опередил. Полсекунды и решили, кому из нас жить.

А ведь, что интересно: приди я туда чуть раньше — не уйти бы мне, их тогда еще трое там было. Не знаю, что уж там у них произошло, только офицер тех двоих застрелил. Кроме него, некому было — вышка цела, снизу, с улицы, в них не попасть, а оба еще теплые. Сдаваться они, что ли, те двое, задумали? Не знаю. Вышка в порядке, оборудована, как наблюдательный пункт, телефон работает, связь не прервана.

Я по этим двум убитым тогда решил, что наши уже город взяли. Обрадовался. А подошел к перилам, огляделся — нет! Бой еще у самой окраины идет, а город и станция пока у гитлеровцев — они составы под прикрытием бронепоезда выводят. Внизу, куда ни посмотришь, немецкие каски. Ясно, значит, что мы в мешок попали! Где остальной батальон залег — не видно; может, как мы, в соседних домах отстреливаются; а может, на другой улице отрезаны.

С вышки спускался я медленно. Что ребятам сказать? Держаться надо до последнего — вот и все. Мы и держались. Бараки уже давно прогорели, одни углы дымятся. Танков на нас немцы больше не тратили; танки им в другом месте нужны были, потому все, что могли, к линии обороны перебросили. А пулеметчиков не жалели. Правду сказать, хуже бы мои ребята тогда стреляли, не удержаться бы нам. Вот когда Надя себя показала. Без промаха била. А спокойная какая! Не девушка — джигит! Совсем другими глазами я на нее с того дня смотреть начал.

Когда стемнело, поняли мы, что конец: по одному патрону у нас осталось — для себя. Раненые ребята у стены лежат, двое уже и не стонут. Поставил я у одной двери Гриценко с Кудайбергеновым, у другой — Кундузбая, чтоб сигнал подали нам. У одного окна — сам стою, у другого — Надя. Оба за улицей наблюдаем. Смотрю — пусто что-то впереди за бараками стало. Тихо. Одни трупы лежат. С противоположной стороны фрицы заходят, что ли? Окружают нас? Значит, и мне надо вниз идти. Посмотрел на Надю. И она ничего не видит. Значит, ясно — с глухой стороны заходят, а Кундузбай там один. Врасплох его не возьмут, а все равно идти надо к нему. Только я от окна шагнул, последний раз обернулся, смотрю — за погорелой полосой немецкий танк на всем ходу промчался… Еще секунда — отряд мотоциклистов прямо мимо нас, на четвертой скорости пролетел. И опять никого. В проломе стены, против нашего дома, — брошенный пулемет за горой щебня, пулеметчика нет. Тягу, что ли, фрицы дают?! Во все глаза смотрю — поверить не могу, что мы спасены. Тут Надя как закричит: «Наши! Наши идут!» Вижу — наши танки. «Ребята! Наши! Зе-ин!» — на шею мне кинулась. Ну, тут все мы — к окнам! Лица закопченные, на себя не похожи, а целуемся, обнимаемся и видим, какие мы.

С того боя и признали мы Надю за своего брата-бойца. Теперь уже, что ни говори, а она наша.

Когда я вышел из укреплений второй роты, гул самолетов едва долетел до меня. Но через несколько минут все небо над немецкими укреплениями осветили подвесные ракеты. Они вспыхнули и остались висеть в воздухе, как уличные фонари. И сразу торопливо забили немецкие зенитки, лихорадочно заметались лучи прожекторов. Вытянув длинные шеи, зенитки с рычанием выплевывали в небо огненные языки. А самолетов, за которыми они охотились, — не видно и не слышно.

— Хор-рошая машина! — раздался рядом со мной знакомый бас. — Выключил соби мотор, тай бомбит фрицев втихую! От это конструкция! 3 любой хаты взлэтить, на любу хату сядеть, и площади ему особой для взлету нэ трэба.

— Гриценко?

Удачно. Доведет меня теперь до самого блиндажа — в темноте я плохо ориентируюсь; и с этим, видно, уже ничего не поделаешь — не снайперское у меня зрение.

Беря винтовки на изготовку, часовые то и дело останавливают нас; но с Гриценко и это проще: тут его все знают — свой. Скажет только:

— Давай, хлопцы, зря нэ задэрживать! И так устав, як собака, еле ноги волоку!

— Иди, иди, герой!

Шагаем дальше. И в самом деле, хочется скорее добраться «до хаты». Я еще не вижу блиндажа. И вдруг откуда-то, сквозь гул артиллерийской канонады, до меня явственно доносятся звуки музыки. И не какое-нибудь простенькое треньканье на домбре, а чистая, как родник, виртуозная казахская мелодия. Померещилось мне, что ли? Прислушиваюсь. Да, это «Сары-Арка»! Знакомые звуки прекрасного кюя Қурмангазы! На меня как будто пахнуло ароматом степи. «Сары-Арка»!.. Мчатся в темноте быстроногие кони с развевающимися гривами, слышится топот копыт крылатого тулпара, вихрем несутся, пригнувшись к лукам седел, могучие батыры, блестят при свете луны острия их наточенных пик. Ожила, расцвела всеми красками казахская степь, поднялась на великую освободительную битву!

Может быть, я и правда сплю? Усталость теперь часто валит меня.

— Гриценко, ущипни меня, пожалуйста, покрепче. — От так?

— Ого! Нет, не сплю. Ты тоже слышишь музыку?

— От слухаю.

— Знаешь, что это?