Двадцатого числа, когда подул восточный ветер и тучи немного рассеялись, а под утро землю даже немного прихватило морозцем, даже последнему упрямцу стало понятно, что сражение по прорыву окружения завершилось поражением украинской армии. Техника разбита, завязла в грязи или стоит без горючего, в лучшем случае машины дохлебывают из баков последние литры соляры. Артиллерия повыбита или брошена расчетами, ибо даже одиночное орудие на марше или позиции навлекает на себя огневой удар. Пехота понесла жестокие потери и деморализована. По большей части они даже не дошли до рубежа полевой обороны, который русская армия выставила на их пути, а их побратимы бесславно полегли на пропитанных водой полях в попытке совершить невозможное. Еще немного – и дезорганизованная поражением армейская структура начнет распадаться на отдельных людей, желающих выжить любой ценой.
Еще месяц назад они глумились над местными жителями, называя тех ватниками и колорадами, угрожали убийствами без повода и причины, а сегодня они готовы бежать куда глаза глядят, но бежать некуда: повсюду эти ватники, вооруженные и до предела злые. Вот если поднять белый флаг и пойти сдаваться – тогда пожалеют, но в этом случае из тыла в спины ударят пулеметы уцелевших правосеков и прочих отморозков. Этих даже в плен возьмут только до полевого трибунала, который может вынести лишь один приговор – расстрел. Армия Цеевропы, не справившаяся даже с ополченцами Донбасса, при столкновении с русской армией потерпела сокрушительное поражение. Российские войска в лице своих лучших представителей, получившие за Вратами боевой опыт большой европейской войны с нацизмом, с легкостью победили скопище формирований, имеющих большой стаж карательно-мародерской операции.
Порядочные генералы в такой ситуации стреляются или, по крайней мере, высылают парламентеров на предмет сдаться в плен. Но пан Наев не хотел ни того, ни другого. Какая разница: отправиться в ад сразу или через какое-то время, после приговора Донбасского трибунала, который не может вынести другого приговора, кроме расстрела. Проскочить, прорваться, просочиться в ночное время мимо опорных пунктов вместе с самыми преданными и умелыми людьми, не раз ходившими через фронт на территорию ОРДЛО. Нет тут у русских еще миллиона солдат для того, чтобы перечеркнуть степь сплошной линией фронта. Если послать в ночную атаку батальон – обнаружат и уничтожат, а вот так – тихонечко, на цыпочках – есть все шансы на успех. Ходили прошлой ночью люди, разведали верную тропу…
Но генерал не знал, что его временный командный пункт в селе Славное (в стороне от основного направления прорыва), уже обнаружен и признан достойным поражения. Эти люди еще ходили, курили, пили и проклинали Путина, но на самом деле были уже так же мертвы, как и покойники, пролежавшие на кладбище пару лет. Где-то далеко, на территории Российской Федерации, на столбе огня в небо поднялся «Искандер»; три минуты полета – и село Славное потряс страшный взрыв. Второе и последнее формирование штаба Донецкой группировки сил ООС (АТО) прекратило свое существование, отправившись прямо к херру Сатане, а подчиненные ему силы вошли в необратимый процесс распада и деградации.
Часть 26
Грань Отчаяния
21 августа 1942 года, раннее утро. Варшавский выступ.
Капитан старого войска польского пан Бронислав Замостинский.
Час назад нам зачитали приказ господина Сталина. У Красной Армии все готово для окончательного освобождения Польши. Тут, в Варшавском выступе, созданы две мощнейшие ударные группировки, еще одна сосредоточена на границах Восточной Пруссии. Такой силы мы, паны офицеры, не видели даже тогда, когда чуть больше месяца назад Красная Армия прорывала фронт в направлении Варшавы.
О Варшава! Освободить ее было легко, а отстоять во второй раз куда тяжелее. Адольф взбеленился так, будто ему в зад всадили шило. Казалось, на нас разом кинулся весь оставшийся вермахт, небо над головами, как и в тридцать девятом году, заполонили самолеты с крестами, по земле на город поползли мышасто-серые панцеры, позади которых маячили солдаты в касках характерной формы: рукава закатаны, белесые глаза выпучены…
Но за три года изменилось все. В тридцать девятом с огненного варшавского неба падали не «хейнкели», «юнкерсы», «дорнье» и «мессершмитты», а устаревшие польские истребители Р.11. и немногочисленные «караси»[9], пытаясь бомбовыми ударами остановить рвущихся к польской столице гитлеровцев[10]. В этот раз в небо взметнулись огненные стрелы зенитных ракетных снарядов из будущего, и последние самолеты Гитлера посыпались из-под облаков подобно граду. А чуть в стороне, за пределами зоны зенитного прикрытия, немногочисленных «счастливчиков» ожидали разъяренные стаи советских истребителей, имевших над германцами значительное качественное превосходство. Несмотря на то, что эти самолеты до последней заклепки[11] были изготовлены на советских заводах, было в них что-то запредельное, опережающее время – пусть не на восемьдесят, но на пять-десять лет точно.
На земле дело обстояло столь же бодро. Честь защищать Варшаву советское командование предоставило корпусу генерала Берлинга, который на глазах превращался в новое Войско Польское. Сражение было яростным; несмотря на шквальный пулеметный и артиллерийский огонь, адольфы лезли на нас толпами. Панцеры и бронетранспортеры вспыхивали один за другим, а солдаты в сером на нас шли и шли, как заколдованные. Со второго рубежа обороны и из опорных пунктов русских из будущего по ним били автоматические пушки, минометы и противотанковая артиллерия, сияя огненными соплами, по хитрой спирали летели во врага антипанцерные ракеты, и заходили в атаку в бреющем полете крылатые танки Ил-2.
Но даже так, волна за волной, люди в серых мундирах, не зная страха смерти, доходили до наших позиций – и тогда вскипали жесточайшие рукопашные схватки, в которых осатаневшую германскую сволочь надо было истреблять до последнего человека. Обороняющиеся тоже несли потери, но им на смену приходили добровольцы, выстраивающиеся в длинные очереди на улицах освобожденных польских городов. Вообще-то это против всех правил, ибо новобранцев надо хотя бы отчасти обучить перед тем, как послать в бой, но слишком жестоким было сражение и слишком сильно жители Варшавы не хотели отдавать свой город германцам. Мы тоже поучаствовали в этом неистовом празднике смерти. Разбитая на батальоны, штурмовая бригада имени Тадеуша Костюшко, находилась на самых горячих участках, в случае необходимости приходя на помощь пехоте. И такое неистовство продолжилось три дня, от рассвета до заката, после чего все прекратилось сразу и внезапно, потому что у германских генералов закончилось пушечное мясо. За ночь пыль, гарь и хмарь только что утихшего сражения осела, прибитая ночным дождиком, воздух стал чист и прозрачен, и когда взошло солнце, его лучи осветили ужасающую картину смертного побоища, которая могла бы принадлежать кисти Босха, ибо нормальный человек такого не напишет.
Потом знающие люди объяснили, откуда брала начало вся эта тевтонская ярость. В кармане у каждого солдата в сером мундире нашлись пузырьки с белыми таблетками[12]. Одна такая таблетка на несколько часов превращает человека в неистового берсерка – неутомимого и не ведающего страха смерти. Как мне сказали, обратная сторона такой химической храбрости – превращение здоровых взрослых мужчин в неизлечимо больных инвалидов-наркоманов, поэтому никто, кроме поклонников безумного германского фюрера, таких препаратов не разрабатывает. Видимо, эту дрянь пустили в дело, потому что Адольф понял, что ему в любом случае предстоит умереть, и решил утянуть за собой в могилу весь свой народ.
Запах чего-то запредельно мерзкого буквально витает над Европой. Большинство поляков ненавидит германцев, но я отношусь к ним гораздо спокойнее, ибо во времена Российской империи среди моих сослуживцев было немало офицеров, носивших дворянскую приставку «фон» перед фамилией. Поэтому мне хочется верить, что этот народ не проклят окончательно, и его преклонение перед Адольфом – не более, чем сиюминутное помешательство. Впрочем, и мы, поляки, тоже бываем не лучше германцев, только наша ненависть более бессистемна, а стремление к порядку заменено самолюбованием.
С той поры, когда закончилось сражение за Варшаву, прошел почти месяц, и, так как перемирия для уборки погибших совершенно не в правилах этой войны, смертное поле перед нашими позициями смердело самым отвратительным скотомогильником. Впрочем, нашу штурмовую бригаду почти сразу отвели в тыл, где выдали нам отобранных по кондициям новобранцев, которым предстояло заменить погибших солдат. И весь этот месяц мы были заняты тем, что на своем примере учили новичков тому, что должен делать настоящий мужчина, находясь по ту или другую сторону от мушки. Наших погибших товарищей новое пополнение, конечно, не заменит, но драться против германца с нами в одном строю оно будет с той же яростью, как и те, кого мы уже потеряли на этой войне. Вечная слава героям, павшим за свободу Польши, и такая же долгая память…
И вот стрелки на часах показывают пять утра… За спиной у нас взревела артиллерия. Частый грохот крупнокалиберных гаубиц прорезается скрежещущим воем «сталинских оргАнов», мечущих в посветлевшее небо яростные комья огня. Вроде германские солдаты во вражеских окопах присутствуют в самых незначительных количествах, но тридцать минут артподготовки должны быть обязательно, а иначе даже несколько грамотно расположенных пулеметов могут натворить неисчислимых бед. Так что били орудия на совесть, стремясь разрушить вражеские позиции и обратить там в прах все живое.
А когда орудия смолкли (как раз в этот момент на горизонте расплавленным золотом сверкнул краешек солнца) в атаку пошли… нет, не польские пехотные роты, а советские штрафные батальоны. Эти особые части набрали из солдат сорок первого года, осевших на территории Западной и Центральной Белоруссии, которые избежали германского плена, не пошли на службу врагу, и в то же время не приняли участия в партизанской и подпольной борьбе. Полноценное советское гражданство и прощение всех прегрешений теперь им предстояло вернуть, участвуя особо опасных делах.
Впрочем, этим утром для господ штрафников все обошлось. Только в одном месте по ним зататакал пулемет, но, устраняя недоделки артподготовки, его борзо запинали минометчики. Черные кусты разрывов густо встали вокруг того места, где враг вздумал проявить упрямство, и когда они опали, против нашего продвижения вперед больше никто не возражал. Остальные германцы к тому моменту или уже умерли, или бежали. Впрочем, штрафники, быстро прошагав по смертному пространству, то там, то сям тыкали в кого-то лежащего на земле штыками. Потом взлетела зеленая ракета, и за нашей спиной взревели моторы танков и бронемашин. Окончательное освобождение Польши началось.
22 апреля 2019 года, 10:05. ФРГ, Берлин, район Тиргартен, Вилли Бранд штрассе 1. Ведомство Федерального Канцлера, седьмой этаж, кабинет фрау бундесканцлерин.
Присутствуют:
Бундесканцелерин Ангела Меркель;
Генерал от инфантерии граф Вальтер фон Брокдорф-Алефельд.
Фрау Меркель и ее гость смотрели телевизор, канал RT-Deutschland, будь он неладен. А там, в новостном блоке передач, показывали, как в Донецком котле сдаются в русский плен… нет, не солдаты группы армий Центр, а украинские войска в Донецком котле. Усталые, но гладко выбритые, победители сидят на броне своих боевых машин и свысока, с чувством затаенного торжества, смотрят на бредущих в направлении железнодорожной станции унылых, грязных и небритых украинцев. А чуть поодаль – напитанные влагой поля, усыпанные мертвыми телами и заставленные сгоревшей техникой. Тут попытка прорыва наткнулась на неодолимое препятствие и разбилась, будто волна, с разгона ударившаяся о скалистый обрыв. И мертвые тела (частично разбросанные по полям, а частично собранные в штабеля для дальнейшего погребения), и увязшие в грязи и сгоревшие танки, и живые мертвецы[13] с потухшими глазами говорили о том, что Украина в этих полях потерпела страшное поражение, а вместе с ней – и вся Европа. Чудовищный вепрь мертв – и русские, будто герои Валгаллы, пируют на его трупе.
– Все случилось так, как я вам и предсказывал, – сказал генерал, вставая, – русские все сделали по самым лучшим рецептам, не отклоняясь ни на грамм. Разумеется, у этой Украины еще осталась какая-то там армия, но, закончив перегруппировку после своей эпической победы, русские доедят ее точно также так же, как мы в сороковом году доели бы французскую армию, если бы Париж вовремя не капитулировал. Но эти деятели в Виннице капитулировать не будут – ведь русские считают их мятежниками и преступниками, а потому повесят после короткого суда. Мой вам совет – не суйте палец в мышеловку, ничего хорошего из этого не получится. И экономическую войну против русских я тоже считаю большой глупостью. После того, как ваши западные страны отреагировали на присоединение Крыма, люди герра Путина почти год готовились к этой схватке, создавая резервы и заделы. Необходимость решить украинский вопрос ударом меча могла возникнуть в любой момент, а делать это без страха и упрека, когда дело касается их коренных интересов или ближайшей родни, русские умеют отлично, ваш покорный слуга тому свидетель. И еще: опасайтесь того момента, когда ваши экономические санкции шаг за шагом перерастут с нечто большее, из-за чего на территорию Германии начнут падать великолепные русские ракеты. От Кенигсберга до Берлина как раз пятьсот километров, я это проверял. Помяните мое слово: едва только запахнет порохом, в Вашингтоне заявят, что война не в американских национальных интересах, после чего плутократы исчезнут из Европы, будто их там и не было, и вы останетесь один на один с разъяренным русским медведем. И, может быть, иногда, время от времени, вам будут слать через океан пароходы с американской тушенкой, зерном и патронами, называя это ленд-лизом.
Меркель хотела что-то сказать в ответ, но только вяло махнула рукой, прощаясь. Генерал вышел, отправившись лечиться от ревматизма, а бундесканцелерин погрузилась в размышления.
Еще никогда в своей жизни ей не приходилось ощущать столь гадкую внутреннюю дрожь. В голове Ангелы тихо и грозно звучал набат – как предупреждение о грядущей катастрофе, – и, как бы она ни встряхивала головой, оставшись наедине с собой, этот звук не утихал. Надо было что-то с этим делать. В этом состоянии тревоги бундесканцелерин начинала отчетливо чувствовать, как что-то давит ей на сердце, словно холодный камень. Она бросила взгляд в сторону бара. Там, в его уютных зеркальных недрах, было то, что обычно помогало ей преодолеть стресс.
Фрау Меркель торопливо подошла к бару и открыла дверцу. Здесь было много самых разнообразных напитков, но она даже не заглянула внутрь: рука ее сама потянулась к тому месту, где стояла водка. Фрау бундесканцелерин уже давно заметила необъяснимый феномен: когда ее беспокойство было связано с Россией, она употребляла именно этот вид алкоголя. Русская водка, огненная водичка, быстро снимала тревогу и создавала приятную иллюзию, что все хорошо. Никакой другой напиток не действовал столь безотказно в подобных случаях.
Ангела любила выпить. Да что там любила – она не могла без этого. Но, конечно же, никто об этом не знал, даже ее супруг. Принимать горячительное она предпочитала на работе, в одиночестве. При этом у нее хватало силы воли, чтобы не напиваться перед ответственными мероприятиями – она делала это после. На приемах и фуршетах она строго придерживалась приличий, выпивая ровно столько, сколько было можно употребить без ущерба для репутации. Ведь она – «Железная канцлер», «Мамочка», глава государства, которую уважали за ее скромность и сдержанность. Никто и заподозрить не мог, что благочестивая фрау Меркель имеет алкогольную зависимость.
Сама она, впрочем, не считала свою привычку выпивать зависимостью (как и большинство алкоголиков). Для нее это было лекарство от стресса, неизбежного на такой должности. На бундесканцелерин лежала огромная ответственность за весь германский народ… А она радела за этот народ искренне и по-настоящему, потому что женщина она была незлая и любила всех немцев особенной материнской любовью. Она хотела, чтобы все они были сыты, чтобы в домах имелся порядок и достаток, и чтобы по воскресеньям жены брали под руку мужей и отправлялись в церковь послушать проповедь. Германия – это орднунг, а орднунг – это Германия. Неутомимо, будто хомячиха, таскающая в свою нору зернышко за зернышком, она выстраивала храм благополучия Четвертого Рейха… Но однажды земля закачалась у нее под ногами, грозя разрушить все построенное. «Остановите Землю, я сойду!» – хотела крикнуть она, но Земля не желала останавливаться, а злобный мизерабль Трамп в компании с милейшим Вольдемаром все сильнее и сильнее раскачивали маленькую планету, вызывая чувство тошноты… И сегодня катастрофа приблизилась к ней еще на один шаг.
Не отходя от бара, бундесканцелерин плеснула водки в стопку (этот набор из хрусталя – шесть стопок и графин – ей подарили во время одного из визитов в Москву). Задержав дыхание, она жадно опрокинула в себя налитые «писят грамм», занюхала мускатным орехом, постояла минуты две с закрытыми глазами. Затем, взяв стопку и графин, села за свой стол и снова налила себе, до самых краев; несколько капель пролилось на лакированную поверхность. Ей хотелось поскорей заглушить этот глухой тревожный набат, что настойчиво звучал где-то в глубине ее разума. Она ждала того даруемого алкоголем освобождающего чувства, когда груз тревог падал с плеч, и можно было рассуждать спокойно.
[9] «Карась» – легкий разведчик-бомбардировщик оригинальной польской конструкции начала 30-х годов, с виду похож на недоделанную «Штуку».
[10] Гитлеровцы и адольфы – чисто польские прозвища германских солдат.
[11] Многоканальное цифровое оборудование связи, которую не в состоянии прослушать никто в этом мире, поступает из-за Врат, но о такой «мелочи» пан Бронислав не осведомлен.
[12] Германский армейский психостимулятор D-IX, гремучая смесь из первитина, юкодала и кокаина.
[13] В Древнем Египте пленных так и называли «живые убитые». Бесхитростные люди были эти фараоны.