Опоссум Шрёдингера. Смерть в мире животных: читать начало книги онлайн

Итак, две важнейшие составляющие минимального понятия смерти – нефункциональность и необратимость. Научное определение минимального понятия смерти можно сформулировать следующим образом:

Я все это так подробно расписала, во-первых, чтобы сделать определение как можно более четким, поскольку далее я буду не раз возвращаться к этой концепции минимального понятия смерти; а во-вторых, чтобы подчеркнуть, что минимальное понятие смерти действительно является понятием. Почему? Давайте разберемся.

Во-первых, минимальное понятие смерти позволяет существу, которое им обладает, с некоторой степенью надежности отличать живое от мертвого. Не обязательно, чтобы животное могло выявить смерть любого существа, поскольку универсальность мы исключили из нашего определения, и не обязательно, чтобы животное могло определить смерть со стопроцентной надежностью. Животное может принять спящую или находящуюся в коме особь за мертвую, это нормально. Но если бы животное ошибалось каждый раз, было бы бессмысленно говорить, что у него есть понятие смерти. Поэтому необходима достаточно высокая, но не абсолютная степень надежности.

Во-вторых, минимальное понятие смерти включает некоторое понимание семантики свойства «быть мертвым». В частности, животное знает, что мертвые особи не делают того, что обычно делают живые (нефункциональность), и что это состояние перманентно (необратимость).

Кроме того, минимальное понятие смерти предполагает наличие минимального понятия жизни, которое определяется условием a) и гласит, что животное должно иметь специфические ожидания относительно того, как обычно ведут себя живые особи данного конкретного класса. Это важно, поскольку, как мы уже убедились, каждое понятие семантически связано с другими и нуждается в них, чтобы обладать каким-то смыслом. Без элементарного понимания жизни было бы невозможно понятие смерти, поскольку неодушевленные сущности были бы неотличимы от мертвых. Мы не говорим, что камень мертв, потому что от таких объектов не ожидается проявлений функциональности. Попросту говоря, он не является мертвым, потому что не может быть живым. Для того чтобы одно животное понимало, что другое мертво, сначала оно должно классифицировать его как нечто, что должно быть живым.

Нет причин чрезмерно интеллектуализировать это простейшее представление о жизни. Нужно лишь, чтобы животное могло отличать одушевленные сущности от неодушевленных (чтобы оно могло понять, например, что только первые двигаются самостоятельно и проявляют целенаправленные формы поведения), а также формировало ожидания относительно типичных функций особей того или иного класса. Чтобы оно могло, к примеру, осознавать, что особи данного класса передвигаются по земле, сильно шумят и пахнут травой.

Семантическая сеть включает и представление о необратимости, а чтобы оно имело смысл, ему требуется антитеза, то есть понимание обратимости. Условие в) гласит: животное полагает, что мертвая особь не восстановит утраченные функции. Это позволяет животному отличать мертвых особей от спящих, которые тоже не проявляют (большинства) функций живых существ своего класса, но которые, как ожидается, проявят их вновь.

В-третьих, минимальное понятие смерти оставляет место для различий между культурами, видами и отдельными индивидами. Мы увидели, что этот концепт может вместить мировоззрение старушки-католички, подростка – анархо-панка и того, кто верит в реинкарнацию, и в то же время исключает людей, которые, как Пелайо, принципиально не понимают, что такое смерть. При этом элементарное понятие смерти допускает, что представители различных видов, различные индивиды и даже один и тот же индивид на разных этапах своей жизни может оперировать немного разными понятиями смерти, соответствующими их пониманию функций живых особей того или иного класса.

В-четвертых, минимальное понятие смерти позволяет своим обладателям делать определенные выводы. Этим я хочу сказать, что у одного животного, которое классифицирует другое как мертвое, формируется ожидание, что мертвец не будет снова функционировать как живое существо данного класса. Поэтому если «труп» вдруг начнет двигаться, животное, которое за ним наблюдает, сначала удивится, а затем сделает вывод, что тело вовсе не мертво. Такое животное отличается от наших друзей-муравьев, которые упорно продолжают некрофорез даже тогда, когда муравей, которого они несут, подает признаки жизни (а то и раздражения).

В-пятых, животное, обладающее минимальным понятием смерти, отличается от муравьев и тем, что его поведение не связано ни с каким конкретным сенсорным стимулом. Минимальное понятие смерти возникает из более или менее общего осмысления того, что обычно делают живые и, соответственно, не делают мертвые. Поэтому оно не связано ни с каким отдельным чувственным импульсом. На самом деле оно может быть связано со множеством различных стимулов, как мы увидим далее.

Наконец, животное, обладающее минимальным понятием смерти, отличается от муравьев также тем, что от него нельзя ждать фиксированного поведенческого ответа на смерть. Элементарное понятие смерти будет задействовано в когнитивных реакциях на смерть, которые, как мы увидели в первой главе, очень вариативны, а также связаны с развитием и обучением индивида. В отличие от случая с муравьями, мы не можем знать заранее, как животное, обладающее простейшим понятием смерти, отреагирует, столкнувшись с этим явлением. Его реакция будет зависеть от множества других факторов: от характеристик его личности, отношений с умершим, прочих убеждений и желаний, которые он испытывает в данный момент, и т. д.

И все это – пока что – относится к минимальному понятию смерти. Надеюсь, вам все еще интересно. Благодаря этому тяжелому, но нужному скитанию по терминологической пустыне мы свели понятие смерти к ряду элементарных условий, убедились, что его можно считать понятием, и в то же время отбросили все то, что не является его необходимыми составляющими. Теперь мы сможем удерживать интеллектуальный антропоцентризм на расстоянии.

Очертив контуры элементарного понятия смерти, мы теперь сможем ответить на вопрос о том, насколько широко оно распространено в природе. У нас наконец есть четкое определение, которым мы можем руководствоваться в нашем исследовании. Мы уже знаем, что для ответа на вопрос, знали ли Люси и Бронте, что малыш мертв, мы должны установить, осознавали ли самки шимпанзе, что детеныш не проявляет типичные функции своего класса и что его состояние необратимо. В оставшейся части книги я постараюсь убедить вас, что Люси и Бронте, скорее всего, действительно обладали минимальным понятием смерти и знали, что имеют дело с трупом. Кроме того, я попытаюсь показать, что у животных, чьи когнитивные способности значительно ниже, чем у шимпанзе, тоже может сформироваться минимальное понятие смерти. Также я рассмотрю вопрос о том, насколько сложным может стать понятие смерти у животных, то есть может ли оно включать другие составляющие помимо нефункциональности и необратимости. Однако прежде мы должны разобраться с еще одной формой антропоцентризма, которая также оказывает влияние на сравнительную танатологию, – с эмоциональным антропоцентризмом. Этому будет посвящена следующая глава.

Глава 4

Собака, которая приняла хозяина за еду

В 1997 году один тридцатиоднолетний немец совершил самоубийство, выстрелив себе в голову. Тело обнаружили мать и сестра. Они увидели мертвеца без значительной части лица и шеи, а на оставшихся фрагментах нашли следы укусов. Виновной в нанесении увечий оказалась немецкая овчарка, которая жила с мужчиной, – собаку нашли рядом с трупом, спокойную и с большим куском человечины в желудке[65].

Поведение этой собаки, которую мы в целях анонимности будем звать Барбосом, встречается гораздо чаще, чем нам хотелось бы: многие из хозяев, что умирают наедине со своими питомцами, становятся едой[66]. Можно, конечно, подумать, что от голода эти животные прибегают к единственному источнику пищи, который могут найти в данный момент, – нежному и сочному телу человека. Но Барбос поступил так явно не из-за голода. С момента смерти до обнаружения тела прошло всего сорок пять минут, и миска с кормом была еще наполовину заполнена. На самом деле около четверти всех случаев, когда домашние животные закусывают своим хозяином, происходят в течение двадцати четырех часов с момента смерти, когда у животного еще есть доступ к другим источникам пищи[67].

Мы могли бы подумать, что хозяин Барбоса при жизни плохо с ним обращался и что между ними не было никакой эмоциональной связи, которая могла бы помешать собаке полакомиться трупом. Мы думаем, что нас-то, наверное, такая судьба обойдет стороной, ведь мы образцовые хозяева. Наша собака никогда бы так не поступила – слишком сильно она нас любит. Увы, нет никаких признаков, что с Барбосом плохо обращались; да и в большинстве случаев история жестокого обращения с животными, которая могла бы объяснить такое поведение, отсутствует.

Тогда может ли быть, что наши собаки на самом деле нас не любят, видят в нас лишь кусок мяса на ножках и только и ждут, когда мы склеим ласты, чтобы нас слопать? На данный момент наука не подтверждает и эту интерпретацию. Напротив, все указывает на то, что наши собаки по-настоящему нас любят. Мы знаем, например, что нашу компанию они предпочитают компании других собак, что они избегают людей, замеченных в плохом обращении с нами, не берут у них еду и что они даже могут спасти нас, если мы окажемся в трудном положении или если нам потребуется помощь[68].

Тогда как истолковать поступок Барбоса? Одно из возможных объяснений кроется в том, как проявляется подобное поведение. Собаки, как и волки, – не только охотники, но и падальщики. (Хотя мы обычно считаем собак домашними животными, в действительности примерно 75 % всех собак на планете выживают на улице без всякой заботы со стороны людей[69].) Когда собаки или волки поедают найденный ими труп, они, как правило, начинают с брюшной полости, поскольку там находятся органы, в которых много питательных веществ, а затем переходят к конечностям. Только в 10 % подобных случаев дело доходит до лица трупа. Здесь мы видим радикальное отличие от ситуаций, когда домашние питомцы едят своих хозяев. Почти три четверти таких историй включают повреждения лица и только 15 % – брюшной полости[70].

Такая фиксация на лице, скорее всего, означает, что изначальной мотивацией Барбоса не было желание съесть хозяина: началось все с попыток вызвать его реакцию. Лицо – часть тела, на которую наши четвероногие друзья обращают больше всего внимания, ведь именно благодаря ему они понимают наши эмоции и общаются с нами[71]. Увидев, что хозяин одеревенел после выстрела, Барбос попытался добиться от него отклика, трогая мордой его лицо. Не увидев никакой реакции, он, вероятно, начал его лизать, а затем, придя в замешательство, стал кусать, пока не пошла кровь и желание поесть не взяло верх[72]. Другими словами, к такому поведению Барбоса, возможно, подтолкнули любовь к хозяину и тревога из-за прекратившегося взаимодействия с ним.

Какими бы интригующими ни были эти случаи и как бы много их ни было задокументировано, в сравнительной танатологии они до сих пор не считаются примерами поведения, которое следует принимать во внимание. Статьи, где упоминаются подобные истории, публикуются в журналах по криминалистике, а не по поведению животных. Как это возможно, если сравнительная танатология изучает реакции животных на смерть?

Причина, по которой сравнительная танатология не уделяет должного внимания такому поведению, отчасти связана с эмоциональным антропоцентризмом. Как мы увидели в третьей главе, эмоциональный антропоцентризм исходит из предположения, что единственная допустимая эмоциональная реакция на смерть – человеческая реакция. На самом деле это не совсем так. Очевидно, танатологи осознают, что есть множество типов эмоциональной реакции на смерть и что они необязательно должны быть похожи на наш. Тем не менее часто подразумевается, что только наш, человеческий, тип заслуживает внимания. Это и есть эмоциональный антропоцентризм.

Данное антропоцентрическое искажение заставляет специалистов по сравнительной танатологии искать у животных реакции на смерть, сходные с человеческими. Такую тенденцию наглядно иллюстрирует один из основополагающих текстов дисциплины. В статье, которую опубликовали в 2010 году Джеймс Андерсон, Аласдер Гиллис и Луиза Лок, описывается случай в одном из сафари-парков Великобритании. Старая самка шимпанзе по кличке Пэнси умерла после нескольких дней болезни, и авторы зафиксировали реакции других членов группы на ее смерть[73]. Интересным с точки зрения затронутой нами темы является то, что авторы напрямую связали наблюдаемые формы поведения с типичными практиками людей в отношении смерти.

Так, исследователи отметили, что в последние дни жизни Пэнси другие шимпанзе были почтительны к ней и обустроили ей удобное место отдыха. Авторы связали это с уважением, заботой и предчувствием горя, которые проявляют в подобных ситуациях люди. Когда Пэнси умерла, остальные шимпанзе осмотрели ей рот и ощупали конечности. Андерсон, Гиллис и Лок сравнивают это с тем, как мы ведем себя, когда проверяем у умершего пульс или дыхание. Агрессия, которую проявил один из шимпанзе, набросившийся на труп, была воспринята учеными как попытка привести умершего в чувство или выражение негодования, схожего с нашим чувством отрицания или гнева. Дочь Пэнси оставалась рядом с ней всю ночь, что было истолковано как ночное бдение. Поведение шимпанзе, который ухаживал за одним из своих товарищей дольше, чем обычно, было принято за пример утешения или поддержки. В течение ночи обезьяны часто меняли позы, что авторы сравнили с нарушением сна у человека, который потерял близкого. Заботу, с которой утром с тела Пэнси собирали остатки соломы, интерпретировали как очищение умершего. И, наконец, то, что в течение следующих нескольких недель шимпанзе демонстрировали вялость и мало ели, было понято как проявление горя. Обезьяны также не спали на платформе, где умерла Пэнси, – исследователи увидели здесь сходство с обычаем людей оставлять нетронутыми предметы или места, связанные с умершими.

Авторы исследования считают эти параллели между поведением шимпанзе и людей одним из оснований сравнительной танатологии как дисциплины:

В этой цитате прекрасно виден эмоциональный антропоцентризм. Авторы утверждают, что значение зафиксированных ими форм поведения и ценность их изучения состоит именно в том, что они похожи на человеческие. То есть сами по себе реакции шимпанзе на смерть интереса не представляют. Они становятся интересными, когда мы начинаем замечать, что они похожи на реакции человека. Если это не антропоцентрический взгляд, то пусть явится Летающий Макаронный Монстр и проверит.

Итак, эмоциональный антропоцентризм заставляет танатологов искать у животных реакции на смерть, похожие на человеческие. Это приводит к разным последствиям. В первую очередь – к чрезмерной фиксации на приматах. Как вы наверняка заметили и еще заметите, многие из эмпирических примеров, которые я привожу в книге, касаются обезьян. Причина этому – то самое антропоцентрическое искажение. Большинство статей по сравнительной танатологии посвящено поведению обезьян, в том числе человекообразных, и даже сама эта дисциплина, как мы увидели, изначально задумывалась как танатология представителей рода Pan (не всех приматов, а наиболее близких к нам). Хотя в последнее время начинает пробуждаться интерес к танатологическому поведению представителей других видов, приматы продолжают доминировать в обсуждении (в прямом и переносном смысле).

Эмоциональный антропоцентризм заставляет зацикливаться на обезьянах, поскольку именно эти животные больше всего похожи на нас. Несмотря на то что иногда мы об этом забываем, мы тоже приматы. Наряду с шимпанзе, бонобо, орангутанами и гориллами мы – редкий пример выживших больших человекообразных обезьян. Другие приматы похожи на нас анатомически: у них две руки и две ноги, кисти рук и стопы с пятью пальцами, а также лица, похожие на наши (чтобы это сходство стало очевидным, взгляните на облысевшего шимпанзе, илл. 5). Они напоминают нас и своими жестами, и тем, как они взаимодействуют друг с другом. Если мы ищем реакции на смерть, похожие на наши, лучше всего искать их у приматов.

Илл. 5. Шимпанзе с алопецией

[65] Rothschild M. A., Schneider V. On the temporal onset of postmortem animal scavenging: ‘Motivation’ of the animal // Forensic Science International. 1997 89 (1). P. 57–64.

[66] Colard T. et al. Specific patterns of canine scavenging in indoor settings // Journal of Forensic Sciences. 2015. 60 (2). P. 495–500.

[67] Colard et al. Op. cit.

[68] Tuber D. S. et al. Behavioral and glucocorticoid responses of adult domestic dogs (Canis familiaris) to companionship and social separation // Journal of Comparative Psychology. 1996. 110 (1). P. 103–108; Chijiiwa H. et al. Dogs avoid people who behave negatively to their owner: third-party affective evaluation // Animal Behaviour. 2015. 106 (Supplement C). P. 123–127; Bourg J. V., Patterson J. E., Wynne C. D. L. Pet dogs (Canis lupus familiaris) release their trapped and distressed owners: Individual variation and evidence of emotional contagion // PLOS ONE. 2020. 15 (4). P. e0231742.

[69] Hughes J., Macdonald D. W. A review of the interactions between free-roaming domestic dogs and wildlife // Biological Conservation. 2013. 157. P. 341–351.

[70] Colard et al. Op. cit.

[71] Benz-Schwarzburg J., Monsó S., Huber L. How dogs perceive humans and how humans should treat their pet dogs: Linking cognition with ethics // Frontiers in Psychology. 2020. 11. DOI: 10.3389/fpsyg.2020.584037.

[72] Engelhaupt E. Would your dog eat you if you died? Get the facts // National Geographic. 2017. November 12. URL: https://www.nationalgeographic.co.uk/animals/would-your-dog-eat-you-if-you-died-get-facts (дата обращения: 07.01.2021).

[73] Anderson J. R., Gillies A., Lock L. C. Pan thanatology // Current Biology. 2010. 20 (8). P. R349–R351.