Итак, мы подошли к концу главы, в которой были разобраны искажения, угрожающие сравнительной танатологии. Методология и предмет изучения этой дисциплины делают ее особенно уязвимой перед антропоморфизмом. Навязчивое желание избежать этого искажения повышает риск антропектомии, а у нас нет причин опасаться этой ошибки меньше, чем антропоморфизма. Серьезную опасность представляет собой и антропоцентризм, поскольку это тонкое искажение, которое, однако, может серьезно повлиять на методы изучения и на сам выбор явлений, попадающих в поле зрения ученых. Поэтому ту же меру осторожности, которую обычно проявляют ученые, чтобы избежать антропоморфизма, следует соблюдать и для того, чтобы не поддаться соблазнам антропектомии и антропоцентризма. При толковании таких случаев, как случай Талекуа, мы должны быть уверены, что не только не приписываем животным лишнего, но и не лишаем их необходимого.
Глава 3
Самка шимпанзе, которая играла в дочки-матери с трупами
В тропических лесах национального парка Кибале в Уганде обитает популяция шимпанзе, которую систематически и непрерывно изучают с 1995 года. Несмотря на это, в 2016 году Джейкоб Негри и Кевин Лангерграбер столкнулись с поведением обезьян, которого раньше никто не замечал[41]. Взрослая самка по имени Люси, занимаясь своими обычными делами, стала носить с собой труп галаго (ночного примата размером с белку, с огромными глазами и ушами) (см. илл. 4). Во время еды она использовала обе руки, чтобы держать фрукт, а мертвое тело зажимала между животом и бедрами. Исследователи видели, как она, устроив гнездо, чтобы вздремнуть, ложилась рядом с трупом. Когда Люси двигалась, она водружала мертвеца на спину. Также было замечено, как она тщательно за ним ухаживает. Когда кто-то из детенышей группы приближался к Люси, проявляя любопытство, она спокойно, но твердо отгоняла его от своего «сокровища». Манипуляции Люси с трупом продлились пять с половиной часов, за которые она со своей группой прошла более километра.
В этом поведении внимание привлекают сразу несколько вещей. Во-первых, шимпанзе обычно считают галаго ценным лакомством, однако Люси не проявляла никакого желания его съесть. Во-вторых, обращение Люси с трупом явно напоминало материнскую заботу. Маленьких детенышей шимпанзе матери всегда держат рядом с собой, даже когда едят и спят. Кроме того, они ухаживают за ними, носят на спине и следят за тем, чтобы любопытство других членов группы не повредило малышам. Люси будто играла в дочки-матери.
Илл. 4. Люси ухаживает за трупом галаго и носит его с собой
Случай Люси – не первый случай «игры в родителей», наблюдаемый среди шимпанзе. Как отмечают Соня Каленберг и Ричард Рэнгем, молодые самки достаточно часто носят с собой палки или кусочки дерева по несколько минут или даже несколько часов, пока двигаются, едят, отдыхают или спят[42]. Такое поведение наблюдается только у самок, оно не повторяется после их первой беременности и имеет типичные черты материнской заботы о детеныше. Все это говорит о том, что самки играют, чтобы научиться материнству, вероятно, имитируя повадки, которые они наблюдают у взрослых. Так они готовятся ухаживать за своим потомством, когда придет их время.
Однако удивительно, что Люси использовала не палку, как обычно бывает, когда шимпанзе играют в воображаемое материнство, а труп особи другого вида. Также примечательно, что Люси была далеко не молода: ей уже стукнуло двадцать. Эта игра – дело молодых самок, а не взрослых шимпанзе. Однако Люси, в отличие от других самок своей группы, по-видимому, была бесплодна. О ее потомстве ничего не известно, хотя впервые эти приматы рожают в возрасте тринадцати лет. Скорее всего, отсутствие собственных детей повлияло на ее поведение, и, может быть, поэтому, вместо того чтобы играть с деревяшкой, она выбрала объект, более похожий на малыша ее вида.
Этот случай стал не единственным, когда Люси вела себя таким образом. Спустя год она снова играла в дочки-матери, но уже с трупом детеныша шимпанзе. Это был детеныш Бронте, другой самки группы. Малыш умер в возрасте пяти месяцев, и его мать пару дней носила труп с собой (такое поведение напоминает нам о Талекуа; как мы увидим в следующей главе, оно очень часто встречается среди самок приматов). В какой-то момент, когда Бронте сидела на дереве и ела, Люси приблизилась и резким движением вырвала у нее труп. Бронте пронзительно закричала и несколько метров гналась за Люси, но очень скоро перестала. В течение следующих двух часов Люси носила мертвеца, будто это был живой детеныш, и ухаживала за ним. Наконец, устав, она бросила тело и продолжила двигаться вместе с группой. Тогда подошла Бронте и села на землю рядом с трупом. В течение минуты она смотрела на него, отмахивая мух, роившихся вокруг. Когда же она увидела, что отстает от группы, она схватила тело и двинулась за остальными. Через пятнадцать минут Бронте его бросила и больше не проявляла к нему никакого интереса.
Любопытные попытки Люси ненадолго притвориться матерью неизбежно порождают вопрос: знала ли Люси, что ее «дети» мертвы? В то же время интересно: потому ли Бронте проявила так мало рвения, чтобы вернуть детеныша, что понимала, что он уже мертв? Иными словами – есть ли у Люси и Бронте понятие смерти?
Мы, философы, склонны начинать ответы на все вопросы, что нам задают, с формулы «это зависит от…». Так происходит не потому, что мы все фанаты группы Jarabe De Palo[43], а потому, что в философии уделяют большое значение определениям. Ответ на вопрос о том, есть ли у Люси и Бронте понятие смерти, будет зависеть от того, как мы определим понятие смерти. Поэтому для того, чтобы мы могли ответить на последний вопрос, нужно начать с четкой расшифровки термина. Впрочем, не все определения одинаково полезны, ведь некоторые могут нести в себе нежелательные искажения. В этой главе я дам такое определение понятию смерти, которое смогу использовать и далее. Для этого прежде всего нужно разобраться с очень распространенным и доставляющим множество проблем искажением, которое я уже представила в предыдущей главе, – интеллектуальным антропоцентризмом.
Интеллектуальный антропоцентризм – это принятие человеческой формы понимания смерти за эталон при анализе понятия смерти у других животных. Другими словами, понятие смерти здесь рассматривается с исключительно человеческой точки зрения. Из этого искажения вытекает неявное допущение, что если у животных есть понятие смерти, оно должно быть таким же, как у нас. При этом наше понятие смерти столь сложно, что использование его в качестве образца привело к слишком строгим когнитивным требованиям к другим видам при изучении реакций на смерть. Здесь и способность использовать аналогии, и абстрактное мышление, и модель психического состояния, а также понятия жизни, времени и отсутствия[44].
Очевидно, все это приводит к чрезмерной интеллектуализации понятия смерти и, в свою очередь, почти неизбежно – к выводам о том, что представление о смерти очень сложно сформировать и что за пределами нашего вида встречаться оно будет крайне редко. Например, несмотря на то что многочисленные танатологические исследования демонстрируют множество вариантов реакции на смерть среди приматов, Арианна де Марко с коллегами недавно заявили, что «нет никаких оснований считать, что у обезьян есть понятие смерти»[45]. Возможно, приматы действительно не обладают понятием смерти. Однако, учитывая накопленные свидетельства, утверждение, что думать иначе нет никаких оснований, справедливо, только если мы исходим из очень интеллектуалистского представления о понятии смерти – представления, согласно которому никакие животные, кроме человека, практически не способны это понятие усвоить.
Аналогичным образом Андре Гонсалвес и Сусана Карвалью сделали подробный обзор всех танатологических исследований о приматах и в результате заявили, что хорошими кандидатами на обладание понятием смерти, которое схоже с нашим, выглядят лишь большие человекообразные обезьяны. Это вновь доказывает, что человеческое представление о смерти берется за эталон; предполагается, что это понятие требует большой когнитивной сложности[46].
В интеллектуальном антропоцентризме при работе с понятием смерти виноваты не только ученые. Им грешит и большинство философов, занимавшихся этой темой.
В области этики животных ведется дискуссия о том, представляет ли смерть вред для животного, с которым она случилась. Практически все философы соглашаются с тем, что боль для животных – безусловный вред, однако в отношении смерти – если она быстрая и безболезненная – мнения разнятся. Некоторые считают, что для того, чтобы смерть сама по себе причиняла вред, необходимо обладать понятием смерти. Следовательно, поскольку животные предположительно не обладают этим понятием, смерть как таковая не несет им вреда.
Так, Рут Сигман доказывала, что понятие смерти необходимо для обладания категорическими желаниями[47]. Этот звучный термин обозначает желания, объясняющие, «почему вы хотите продолжать жить». Речь идет о причинах, по которым мы хотим, чтобы наша жизнь продолжалась: например, о желании увидеть, как растут наши дети, или о стремлении закончить работу над своим шедевром. Согласно Сигман, такие желания необходимы для того, чтобы смерть причиняла нам вред. Если у нас нет понятия смерти, мы не можем иметь таких желаний, и поэтому смерть не будет для нас вредна.
Согласно Бернарду Роллину, вред нам может нанести только то, что имеет для нас явное значение. При этом для того, чтобы смерть была значима для нас, необходимо обладать понятием смерти[48]. Если вы не способны понять, что можете умереть, смерть не может быть для вас чем-то важным. Аналогичным образом Кристофер Белшоу заявляет, что для того, чтобы смерть причиняла нам вред, нужно хотеть продолжать жить[49]. Смерть несет нам вред, поскольку идет вразрез с этим желанием. А чтобы его испытывать, необходимо понимание разницы между жизнью и смертью и, следовательно, наличие понятия смерти.
Конечно, не все философы согласны с этими аргументами. Например, Бен Брэдли отмечает: индивид не обязан понимать, что нечто представляет вред, чтобы это действительно было так[50]. Допустим, кто-то не знает, что такое рак, и не понимает, что рак может ему навредить, но если им заболеть, отсутствие понимания не освободит от нанесенного ущерба. Элизабет Харман вместе со многими другими философами утверждает, что смерть вредит нам, потому что лишает нас благ, которыми мы могли бы насладиться в будущем[51]. Поэтому для того, чтобы смерть была для нас вредна, необходимо обладать не понятием смерти, а только способностью получать наслаждение – например, от любви и дружбы. С точки зрения Тома Ригана, смерть причиняет вред, если после нее прекращает существование субъект с психологической жизнью и внутренней ценностью[52]. Для этого, опять же, понятие смерти не обязательно.
Несмотря на описанные расхождения, подавляющее большинство философов, участвующих в дискуссии, соглашаются с другим посылом первоначального аргумента, а именно с тем, что у животных нет понятия смерти. Это удивительно, поскольку философы вообще-то очень редко сходятся во мнениях. Когда вдруг находится вопрос, по которому все философы согласны, обычно это значит, что с ним что-то не так, ведь если нас что и объединяет, так это склонность спорить друг с другом. И действительно, погружение в литературу в поисках аргументов в пользу отсутствия понятия смерти у животных убеждает, что, как правило, эту идею выдвигают без ссылок на какие-либо эмпирические исследования. Однако эту предпосылку без возражений принимают все участники дискуссии. Например, Сигман просто заявляет: «Приписать животным обладание понятием смерти можно только усилием воображения»[53], а Риган, который в других случаях активно критикует Сигман, тут вместе с ней сомневается, «что животное способно понять собственную смертность»[54].
Идея отсутствия у животных понятия смерти лишь в немногих случаях подкрепляется аргументами. Однако и в этих случаях выясняется, что убежденность философов в справедливости этой предпосылки основана на интеллектуальном антропоцентризме. Роллин, например, пишет:
Роллин не только связывает обладание понятием смерти со способностью к контрфактуальному мышлению, редкой самой по себе, но и в качестве отправной точки использует концепцию Мартина Хайдеггера – мыслителя, известного всем студентам философских факультетов загадочностью своих идей. Роллин определяет понятие смерти так, что оно обязательно исключает всех животных, не обладающих языком, а также, вероятно, и некоторых из тех, которые им владеют. На самом деле я уверена, что многие люди, которым мы можем без раздумий приписать понятие смерти, не сумеют объяснить, что означает выражение «возможность невозможности экзистенции вообще».
Антропоцентризм ведет не только к сверхинтеллектуализации понятия смерти, но и к предположению, что это понятие бинарно: им либо владеешь, либо нет, и оно не допускает никакой градации. Но это явно не соответствует нашим знаниям о формировании понятия смерти у человека. Подумайте над тем, как дети узнают, что такое смерть, и вы увидите, что это процесс, у которого есть определенные стадии. Младенцы не рождаются с понятием о смерти, и у детей оно не формируется в одночасье. Фактически лет до десяти у них нет полного понятия смерти[57], но любой, кто играл с ребенком шести или семи лет в «Супер Марио», знает, что в этом возрасте у него уже есть некоторое представление о конечности жизни, так же, как и у той девочки с микроскопом, о которой я рассказала в первой главе.
Так что нас можно обвинить в применении двойных стандартов. В случае с нашими детьми мы признаем известную градацию. О животных же мы утверждаем, что они либо обладают понятием смерти, аналогичным тому, что имеет средний взрослый человек, либо не обладают им вообще. Все или ничего, либо день, либо ночь, «Реал» или «Барселона», тортилья с луком или без него.
Мы имеем дело не просто с несправедливой постановкой вопроса. Само представление о понятии смерти, которым обладает средний взрослый человек, произвольно, построено на допущении, что им в равной мере владеют все. Действительно ли можно сказать, что мы, взрослые, обладаем полным понятием смерти? Для множества людей смерть означает огромную неизвестность, потому что они не знают, что будет после нее. Но даже те из нас, кто убежден, что смерть не значит ничего более, чем уничтожение сознания, не могут полностью осознать ее в силу ограничений нашего интеллекта. Это прекрасно описал Мигель де Унамуно[58]:
Если рассуждать в терминах «все или ничего» последовательно, почему бы не считать, что «все» включает достоверное знание о том, что будет после смерти, почему бы не требовать от живого существа способности «сознавать себя несуществующим»? При таких вводных понятием смерти не обладало бы ни одно существо на нашей планете, включая людей.
Возможно, кому-то из читателей такой взгляд на вещи покажется проницательным, но лично я считаю его непрактичным. Я считаю, что лучше рассматривать понятие смерти как спектр; представления, которыми обладаем мы, люди, находятся у одного из его краев. Отсюда вопрос: где в этом спектре располагаются другие животные?
Этот подход, на мой взгляд, позволяет уйти от традиционной формулировки вопроса и сделать его гораздо интереснее. Если спрашивать, «обладают ли животные понятием смерти, эквивалентным понятию среднего взрослого человека», то ответ будет очень прост: нет. В этом ответе нет ничего занимательного и удивительного: очевидно, что животные, не имеющие нарративов о смерти, которые есть у нас, и накопленных культурой традиций, связанных с конечностью жизни, не будут обладать настолько же сложным и утонченным понятием смерти, как наше.
Более интересным и дискуссионным был бы вопрос о том, есть ли у животных нечто, что может считаться понятием смерти. Если ответ положительный, надо выяснить, насколько сложное это понятие и что они могут и не могут с ним делать. Именно об этом я буду рассуждать в оставшейся части книги.
Чтобы ответить на вопрос, есть ли у животных что-то, что можно назвать понятием смерти, прежде всего необходимо установить минимальные условия, которым должно соответствовать животное, чтобы ему можно было обоснованно приписать обладание тем, что мы назовем минимальным понятием смерти[60]. Это необходимо, чтобы не ставить телегу впереди лошади, как делалось до сих пор. Вместо того чтобы начинать со сверхсложного человеческого представления о смерти и спрашивать, обладают ли им животные, мы начнем с самых скромных когнитивных требований, а затем рассмотрим вопрос о том, насколько сложным может быть понятие смерти у животных.
[41] Negrey J. D., Langergraber K. E. Corpse-directed play parenting by a sterile adult female chimpanzee // Primates. 2020. 61 (1). P. 29–34.
[42] Kahlenberg S. M., Wrangham R. W. Sex differences in chimpanzees’ use of sticks as play objects resemble those of children // Current Biology. 2010. 20 (24). P. R1067–R1068.
[43] Jarabe de Palo – испанская рок-группа. «Depende» (букв. «[это] зависит») – название песни и альбома 1998 года. – Прим. пер.
[44] Brosnan S. F., Vonk J. Nonhuman primate responses to death // Shackelford T. K., Zeigler-Hill V., eds. Evolutionary Perspectives on Death. Cham: Springer International Publishing. 2019. P. 77–107; Gonçalves A., Carvalho S. Death among primates: a critical review of non-human primate interactions towards their dead and dying // Biological Reviews. 2019. 94 (4). P. 1502–1529.
[45] de Marco A., Cozzolino R., Thierry B. Prolonged transport and cannibalism of mummified infant remains by a Tonkean macaque mother // Primates. 2018. 59 (1). P. 58).
[46] Gonçalves, Carvalho. Op. cit.
[47] Cigman R. Death, misfortune and species inequality // Philosophy and Public Affairs. 1981. 10 (1). P. 47–64.
[48] Rollin B. E. Death, telos and euthanasia // Meijboom F. L. B., Stassen E. N., eds. The end of animal life: A start for ethical debate. Wageningen: Wageningen Academic Publishers, 2015. P. 4960.
[49] Belshaw C. Death, pain, and animal life // Visak T., Garner R., eds. The Ethics of Killing Animals. New York: Oxford University Press, 2015. P. 32–50.
[50] Bradley B. Is death bad for a cow? // Visak T., Garner R., eds. The Ethics of Killing Animals. New York: Oxford University Press, 2015. P. 51–64.
[51] Harman E. The moral significance of animal pain and animal death // Beauchamp T. L., Frey R. G., eds. The Oxford Handbook of Animal Ethics. New York: Oxford University Press, 2011. P. 726–37.
[52] Regan T. The Case for Animal Rights (переработанное издание с новым предисловием). Berkeley: University of California Press, 2004. (См. также сокращенный перевод этой книги на русский язык: Риган Т. В защиту прав животных / пер. с англ. А. Елагина и Е. Мигуновой. Киев: Логос, 2004. – Прим. ред.).
[53] Cigman. Op. cit. P. 59.
[54] Regan. Op. cit. P. 111.
[57] Slaughter V. Young children’s understanding of death // Australian Psychologist. 2005. 40 (3). P. 179–186.
[58] Цит. по: Унамуно, М. де. О трагическом чувстве жизни. Киев: Символ, 1997. С. 57. – Прим. ред.
[60] Впервые я предложила минимальное понятие смерти в: Monsó S. How to tell if animals can understand death // Erkenntnis. 2019. DOI: 10.1007/s10670-019-00187-2.