Опоссум Шрёдингера. Смерть в мире животных: читать начало книги онлайн

Опять же – это убедило лишь немногих философов. Например, Дэвидсона упрекали в том, что он поставил телегу впереди лошади. Хотя между способностью обладать убеждениями, понятием убеждения и языком есть некоторая связь, более вероятно, что связь эта обратная. То есть способность иметь убеждения необходима для того, чтобы сформировались язык и понятие убеждения, а не наоборот. Кроме того, идея, что для обладания убеждениями требуются как язык, так и понятие убеждения, предполагает, что дети, еще не владеющие языком, убеждений не имеют. А если так, непонятно, как они вообще могут овладеть языком. Очень сложно объяснить, как мы все усвоили названия вещей и научились выражать идеи, не имея убеждений и абсолютно никаких мыслей в голове.

Итак, тезисы Дэвидсона выглядят не слишком убедительными. Однако мы лишь показали, что этот конкретный философ ошибался. Какие же аргументы в пользу разумности животных мы можем предложить? Обычно приводятся три основных; они построены на принципах аналогии, вывода к наилучшему объяснению и эволюционной парсимонии[11].

В рамках принципа аналогии исходят из того, что некоторое свойство X связано с умственными способностями людей, а затем по аналогии заключают, что животные, демонстрирующие это свойство X, также должны обладать разумом. К примеру, способности решать задачи или менять поведение являются свойствами, которые у людей зависят от их интеллекта. Руководствуясь принципом аналогии, мы можем сделать вывод, что животные, решающие задачи или демонстрирующие гибкость поведения, также разумны. На самом деле в сравнительной психологии существует огромное количество исследований (и их число продолжает расти), которые свидетельствуют, что многие виды помимо человека способны делать выводы из опыта, запоминать прошлое, прогнозировать будущее, планировать, изобретать, адаптироваться к изменяющимся условиям, а также обладают многими другими навыками, которые требуют от человека некоторых мыслительных способностей.

Принцип вывода к наилучшему объяснению сводится к следующему: гипотеза о наличии у животных разума – это лучший способ интерпретации некоторых форм поведения, которые мы у них наблюдаем, например таких, которые очевидно ошибочны либо не согласуются с реальностью. Учитывая, что кошка на самом деле залезла не на дуб, а на клен, лучшее объяснение поведения собаки будет состоять в том, что она считает, что кошка находится на дубе. Принцип вывода к наилучшему объяснению также включает идею, что мы можем не только лучше объяснить определенные виды поведения через атрибуцию ментальных состояний, но и строить предсказания, основываясь на этих ментальных состояниях. Например, мы предположим, что у собаки есть желание гоняться за кошкой и убеждение, что кошка залезла на дуб. Тогда мы можем спрогнозировать, что, когда собака поймет, что кошка на самом деле залезла на клен, то сначала она удивится, а затем побежит туда, где, как она только что поняла, находится кошка. Если наш прогноз сбудется, лучшая интерпретация вновь сведется к тому, что животные разумны.

Наконец, принцип эволюционной парсимонии основан на наших знаниях о биологической эволюции и естественном отборе. Все виды родственны друг другу. Мы можем выбрать два совершенно любых вида, и у них обязательно найдется общий предок. Чем ближе родство, тем больше они похожи друг на друга. Это относится и к интеллектуальным способностям. Те виды, которые находятся близко друг к другу на древе жизни, с большой вероятностью будут иметь аналогичные умственные способности. Когда мы замечаем у представителей видов, близких к нашему, поведение, которое, как мы знаем, требует развитых интеллектуальных навыков, мы можем предположить, что представители этих видов также обладают разумом, – и это наиболее простое объяснение. Принцип парсимонии подразумевает, что чем ближе родство других видов с нашим либо с теми видами, которые демонстрируют развитую психологию, тем выше вероятность, что у особей этих видов есть разум[12].

Теперь предположим, что по крайней мере некоторые животные способны мыслить, несмотря на отсутствие языка. Это необязательно значит, что они обладают понятиями, поскольку некоторые формы мышления могут быть принципиально не понятийными. Представим, например, белку, планирующую перебраться с ветки, на которой она сидит, на ветку дерева напротив. Для этого в принципе ей не нужны понятия ветки и дерева. Ей хватит, например, способности мыслить образами: составить мысленную карту дерева, а на ней мысленно опробовать возможные маршруты. Это не значит, что у белок нет понятий, но для этой конкретной формы мышления они просто не нужны. Чтобы о животном можно было сказать, что оно обладает понятиями, оно должно продемонстрировать не только способность мыслить вообще, но и некоторые специфические мыслительные механизмы.

Во-первых, животное, обладающее каким-либо понятием, сможет с известной степенью достоверности различать сущности, к которым применимо это понятие. Например, если у Карлы есть понятие собаки, Карла должна быть способна отличить собаку от других сущностей, таких как ботинок или зонтик, а также от других живых существ, например лягушки или летучей мыши. Но представим себе, что Карла не сможет безошибочно идентифицировать разные породы собак. Если все собаки, которых она видела в жизни, – пиренейские мастифы, то, впервые встретив чихуахуа, Карла, возможно, подумает, что перед ней другое животное, но это еще не значит, что она утратит понятие собаки. Поэтому обладание неким понятием не защищает от возможных ошибок при классификации; необходима также способность учиться и совершенствовать наши понятия. Если объяснить Карле, что чихуахуа – тоже собака, Карла сможет убрать ее из раздела «вероятно, грызуны» и перенести в раздел «собаки», и в следующий раз, встретившись с одной из них, она классифицирует ее правильно.

Во-вторых, обладание понятием предполагает не только умение отличать сущности, к которым применимо данное понятие, но и определенное понимание семантики этого понятия, его значения. Что касается Карлы, она не только может отличать собак от других объектов, но и обладает некоторыми знаниями о том, что собой представляет собака. К примеру, она знает, что собаки – млекопитающие, имеют четыре лапы, лают, покрыты шерстью или что они с ума сходят от беготни за мячом. Это значит, как и предполагал Дэвидсон, что все понятия связаны друг с другом в определенную семантическую сеть. Понятие собаки связано с такими понятиями, как «млекопитающее» и «лай».

В то же время содержание каждого понятия не является статичным и постоянным. Напротив, оно меняется в зависимости от времени, культуры и конкретного человека. Так, понятие собаки, которым мы обладаем сегодня, очень отличается от понятия, которое было в ходу две тысячи лет назад, когда научное знание было гораздо менее развитым. Понятие собаки, которое используется в Европе, где собаки главным образом являются домашними животными, будет отличаться от понятия, принятого в других обществах, где собаки могут считаться, например, изысканным деликатесом. Наконец, мое нынешнее понятие собаки – а я прожила со своей шестнадцать лет – наверняка отличается от понятия, которое было у меня в детстве, когда я ужасно боялась собак. Кроме того, мое понятие также будет отличаться от понятия, которым оперирует моя двоюродная сестра Альмудена, поскольку она ветеринар и обладает огромными знаниями в области собачьей анатомии и физиологии, я же в этом мало что смыслю.

В-третьих, понимание семантического содержания понятия также позволяет делать выводы с помощью этого понятия. Например, представим, что мы хотим обмануть Карлу, сделать так, чтобы она поверила, будто наша кошка Матильда – это фокстерьер, и для этого мы ее нарядим и придадим ей как можно более собакоподобный вид. Может быть, Карла поначалу обманется (если мы мастера переодевания, а она не слишком сообразительна), однако чем точнее ее понятие, тем скорее она поймет, что то, как Матильда двигается и размахивает хвостом, не очень-то соответствует движениям, которые можно ожидать от собаки. В тот момент, когда Матильда замяукает или неожиданно выпустит острые когти, обман окончательно раскроется и Карла поймет, что Матильда на самом деле никакая не собака. И, может быть, что мы – не очень-то хорошие люди, раз попытались так жестоко над ней пошутить.

В-четвертых, понятия не связаны с конкретным сенсорным стимулом. Понятие собаки, которым оперирует Карла, применимо не только к собакам конкретной породы или к собакам с шерстью того или иного цвета; с помощью этого понятия собаками можно признать животных с очень разной внешностью. Понятие собаки, которым обладает Карла, также необязательно связано с визуальными стимулами, ведь она может распознавать собаку с помощью других органов чувств. Например, если она услышит лай или скулеж, то поймет, что где-то рядом собака. Если она зайдет в дом и учует определенный запах, то сделает вывод, что у хозяев дома есть питомец. Если ночью она почувствует, как в руку тычется мокрый нос, то поймет, что ее собака пришла ее разбудить. В целом Карле даже не нужен сенсорный стимул, чтобы подумать о собаке. У нее могут возникнуть, например, такие мысли: «Я бы хотела приютить еще одну собаку» или: «Что сейчас делает пес моей бабушки?» – и для этого ей необязательно иметь перед глазами реальную собаку. Поэтому ее понятие достаточно независимо от сенсорных стимулов.

Наконец, понятия не вызывают фиксированной поведенческой реакции. Реакция Карлы на собаку будет зависеть от сложности понятия, которым Карла обладает, от ее настроения, личных качеств, вкусов, жизненного опыта и целого ряда убеждений и желаний, которые она испытывает в данный момент. Возможно, если она встретит собаку в парке, то подойдет к ней, чтобы погладить, поскольку знает из своего опыта, что собаки обычно открыты для такого взаимодействия. Но если собака в ответ покажет клыки, возможно, в следующий раз Карла дважды подумает, прежде чем приближаться, или попробует сделать это как можно более миролюбиво. Реакции Карлы, в свою очередь, будут отличаться от реакций других людей, у которых есть понятие собаки. Возможно, Лидия, у которой в детстве был травмирующий опыт общения c немецкой овчаркой, не отважится приблизиться ни к одной собаке этой породы, а Беа, страдающая от ужасной аллергии на собачью шерсть, будет всеми силами избегать собак вообще.

Итак, понятия обладают пятью основными характеристиками – они: 1) позволяют с определенной степенью надежности отличать сущности, к которым они применяются; 2) подразумевают определенное семантическое содержание, которое может варьироваться от человека к человеку и изменяться со временем; 3) позволяют делать выводы; 4) не связаны с конкретным сенсорным стимулом; и 5) не вызывают фиксированной поведенческой реакции. Учитывая все это, теперь можно вернуться к примеру с муравьями и разобраться, почему мы можем быть достаточно уверены в том, что эти насекомые не оперируют понятием смерти. Для этого давайте сосредоточимся на некрофорезе – склонности муравьев выносить своих мертвых сородичей из гнезда, поскольку именно такое поведение наиболее явно указывает, что у этих насекомых, возможно, есть понятие смерти.

Для того чтобы говорить о присутствии понятия смерти у муравьев, мы должны быть уверены, что муравьи умеют различать сущности, которые охватывает это понятие. То есть они должны уметь отличать мертвых муравьев от живых. Как мы уже увидели, они и в самом деле умеют это делать благодаря химическим маркерам смерти, таким как олеиновая кислота. Однако процесс распознавания мертвых муравьев неразрывно связан с этими химическими маркерами. Поэтому их так просто обмануть и заставить принять живого муравья за мертвого. Насколько нам известно, они не могут понять, что совершили ошибку в процессе распознавания. Муравей, который в изумлении наблюдает за собственным погребением, не может сообщить другим, что они ошиблись и на самом деле он жив.

У нас также нет индикаторов, которые указывали бы, что эти насекомые могут понимать, что значит быть мертвым. Они просто по умолчанию обладают рядом поведенческих реакций, которые запускаются сенсорными стимулами, связанными со смертью. Они не могут сделать вывод о том, что муравей жив, когда получают противоречивые сигналы, и не могут совершенствовать свое представление о смерти. Также нет причин считать, что они способны думать о мертвых, и тем более делать это без конкретного сенсорного стимула.

Пример с муравьями и история, с которой я начала эту главу, позволяют нам выделить два типа отношения к смерти, наблюдаемых в животном царстве: стереотипное и когнитивное (таблица 1).

Таблица 1. Основные различия между стереотипными и когнитивными реакциями

Муравьи демонстрируют реакции, относящиеся к группе стереотипных: это те поведенческие реакции, которые активируются автоматически в результате сенсорного обнаружения некоего стимула, связанного со смертью. Эти поведенческие реакции наследуются генетически и не требуют никакого обучения – животное уже рождается с предрасположенностью к ним. Наиболее частые стереотипные реакции на смерть – это некрофорез и некрофобия – чувство отвращения к трупам и стремление их избегать. Обе реакции обычно начинаются с выявления маркеров смерти и позволяют организмам снизить риск заболевания, вызываемого контактом с умершим. У этих реакций, таким образом, есть четкая функция, которая обычно связана с предотвращением заражения.

Стереотипные поведенческие реакции развились столь сильно потому, что в среде обитания данного вида эта защитная функция дает явное эволюционное преимущество. Поэтому тот факт, что в них мало осознанности, обычно не является проблемой. В среде обитания муравьев редко встречаются зловредные люди, опрыскивающие живых муравьев олеиновой кислотой. Обычно олеиновая кислота служит очень достоверным маркером смерти. Поэтому стереотипные реакции могут выполнять свою функцию, и при этом муравьям необязательно размышлять о смерти. Однако в этом кроется и недостаток, который состоит в том, что в редких случаях, когда рядом оказывается человек с недобрыми намерениями и большим количеством свободного времени, эти насекомые не могут догадаться, что муравей, который пахнет как мертвый, но двигается, на самом деле жив.

История о девочке, которая хотела рассмотреть муравья под микроскопом, иллюстрирует второй класс реакций на смерть, которые можно назвать когнитивными. В отличие от стереотипных, когнитивные реакции не наследуются генетически, а вырабатываются в результате обучения каждой особи и приобретения жизненного опыта. Люди не рождаются со склонностью ловить муравьев в пробирки и рассматривать их под микроскопом. Хотя мое поведение отчасти определяется моими генами, на него также повлияли среда, в которой я росла, и мой личный опыт. Если бы я выросла в другом окружении, мне бы, возможно, и в голову не пришла такая невероятная мысль и я бы предпочла потратить время на другие свои любимые занятия, например, играла бы в видеоигры или изводила младшего брата.

Заметим также, что когнитивные реакции не связаны с конкретными чувственными стимулами. На самом деле для когнитивной реакции на смерть не нужно, чтобы рядом был кто-то мертвый. В моей истории муравей остался жив, и поэтому не было никакого трупа, который мог бы повлиять на мое поведение. И все-таки я смогла мысленно предвосхитить смерть муравья, когда подумала сначала о том, как ее спровоцировать, а затем – как ее предотвратить.

Когнитивные реакции на смерть не формируются через естественный отбор, а потому не имеют четкой функции и необязательно дают эволюционное преимущество. При этом они могут приводить к адаптациям вида, выполняющим важную функцию. Например, мое решение освободить муравья было следствием врожденной склонности человека к эмпатии, которая способствует кооперации и жизни в коллективе. Хотя не все люди проявляют эмпатию к муравьям, большинство из нас приходят в мир со способностью сопереживать другим.

Когнитивные реакции на смерть не связаны с конкретными стимулами и не имеют прочной генетической основы, а потому отличаются высокой межличностной изменчивостью. Сусана в детстве восприняла бы мертвого муравья как возможность испытать свой новый микроскоп, а другой человек посчитал бы муравья мусором или чем-то не заслуживающим большого внимания. Даже у одного и того же индивида можно наблюдать очень разные когнитивные реакции на одно и то же событие в зависимости от времени и ситуации. То, что Сусане в то утро показалось блестящей идеей, тем же вечером вызвало у нее ужас. А ведь это была все та же девочка!

Различия между когнитивными и стереотипными реакциями очень значимы, но не следует интерпретировать их как строгую дихотомию. У некоторых животных, например муравьев, преобладает стереотипная реакция на смерть, а у других можно обнаружить комбинацию обеих. Скажем, крыса, наткнувшись на разлагающийся труп другой крысы, станет его закапывать. Это стереотипное поведение, вызванное обнаружением запаха кадаверина и путресцина – веществ, которые выделяются в процессе разложения. Мы знаем, что такое поведение обусловлено узнаванием этих маркеров смерти, потому что крысы склонны закапывать и кусочки дерева, спрыснутые кадаверином и путресцином, а крысы, лишенные обоняния, так себя не ведут[13]. При этом их поведение не столь ригидно, как у муравьев. Чтобы крыса заживо закопала другую крысу, видимо, недостаточно пометить последнюю этими химическими веществами; вдобавок жертва должна быть подвергнута анестезии. Это говорит о том, что реакция, которую вызывает трупный запах, недостаточно сильна, чтобы компенсировать очевидные признаки того, что крыса, пахнущая смертью, на самом деле жива-здорова и машет хвостиком[14].

Вероятно, у большинства видов реакции на смерть стереотипны, по крайней мере до определенной степени. Действительно, мы знаем, что некрофобия в природе очень распространена, поскольку разлагающиеся трупы служат пристанищем болезнетворных микроорганизмов[15]. Поэтому запах разложившегося трупа многим животным кажется неприятным, вызывает у них отвращение и желание держаться от него как можно дальше.

У представителей нашего вида такая некрофобия тоже присутствует. Отважных читателей я призываю загуглить слово «разложение» и постараться не поддаться сразу же чувству брезгливости к изображениям на экране. Отвращение – очень важный механизм защиты от возможных заболеваний. Этот механизм так надежен, что даже фотографии достаточно, чтобы спровоцировать гадливое чувство, хотя оно и не будет связано с реальным риском. В данном случае мы имеем дело с реакцией, вызванной зрительным стимулом, но у нас также есть стереотипные реакции, связанные с обонятельными маркерами смерти. В ходе недавно проведенной серии экспериментов было установлено, что запах путресцина не просто отталкивает человека. Он также сокращает время ответной реакции, заставляет нас двигаться быстрее и повышает вероятность возникновения ощущения опасности или угрозы и чувства враждебности к тем, кто не относится к нашей социальной группе[16]. Запах путресцина, таким образом, играет роль сигнала тревоги и автоматически активирует механизм «бей или беги». Это происходит не только потому, что трупы – источник патогенов, но и потому, что близкое присутствие мертвеца указывает на наличие возможной физической опасности.

Если столь стереотипные реакции могут проявляться у нас, чемпионов в области когнитивного осмысления смерти, то ясно, что мы имеем дело не со строгой дихотомией. Важно об этом помнить. Тот факт, что животное демонстрирует определенную стереотипную реакцию на труп, необязательно говорит о том, что оно не способно выработать понятие смерти. Однако мы подробнее рассмотрим когнитивные реакции, поскольку именно они могут указывать, что животное способно осознавать конечность жизни и обладает понятием смерти. Мы сосредоточимся на тех видах животных, которые демонстрируют высокую вариативность и гибкость в своих взаимодействиях с особями, которым грозит смерть, либо с уже мертвыми. Это может свидетельствовать о том, что их поведением не управляют жесткие механизмы «стимул – ответ», лежащие в основе стереотипных реакций.

В последние десятилетия ученые задокументировали реакции множества животных на смерть своих сородичей, и у нас есть обширные свидетельства вариативности и гибкости в поведении многих видов. В одном из наиболее известных случаев ученые наблюдали за реакцией группы шимпанзе на труп одного из молодых членов коллектива[17]. Реакции были самые разные (см. илл. 2). Некоторые шимпанзе с явным интересом принялись изучать труп. Другие просто сидели вокруг тела и молча смотрели на него. Одни подавали сигналы тревоги, другие реагировали агрессивно, демонстрируя доминирование и даже нападая на остальных. Когда члены группы наконец устали и ушли, рядом с трупом остались две самки – мать и дочь. Мать, чья связь с умершим была особенно близкой, внимательно рассматривала его морду, затем взяла веточку и начала тщательно чистить ему зубы. Она занималась этим несколько минут, а ее дочь внимательно за ней следила.

В этом примере шимпанзе явно проявляли когнитивные реакции на смерть, то есть реакции, обусловленные мыслительными и эмоциональными механизмами, а также свойствами их личностей или их прошлым опытом. Поэтому мы видим такие разные способы поведения у представителей одного вида. Впрочем, когнитивную реакцию на смерть и наличие у животного понятия смерти не следует путать. Шимпанзе могли посчитать, что труп – это спящая особь или, может быть, нечто такое, что вызвало у них замешательство или любопытство. Отсюда возникают вопросы: знали ли шимпанзе, что случилось с их товарищем? Есть ли у них понятие смерти? В книге я постараюсь убедить вас, что на эти вопросы следует ответить положительно. Я утверждаю, что в поиске понятия смерти у животных нам даже необязательно обращаться к видам с такими развитыми когнитивными способностями, как у шимпанзе.

[11] Andrews K. Animal cognition // Zalta E. N., ed. The Stanford Encyclopedia of Philosophy. 2012. Winter 2012. URL: http://plato.stanford.edu/archives/win2012/entries/cognitionanimal/.

[12] Для ознакомления с вопросом о разуме животных с философской точки зрения рекомендую великолепную книгу: Andrews K. The Animal Mind. 2-nd edition. Abingdon & New York: Routledge, 2020.

[13] Pinel J. P. J., Gorzalka B. B., Ladak F. Cadaverine and putrescine initiate the burial of dead conspecifics by rats // Physiology & Behavior. 1981. 27 (5). P. 819–824.

[14] Pinel et al. Op. cit. Вообще говоря, этот эксперимент не включал проверку, во время которой крысам, опрысканным кадаверином и путресцином, не вводили бы анестезию. Поэтому я не могу утверждать, что эти вещества, примененные к крысе без анестезии, не спровоцировали бы попытку погребения со стороны ее сородичей. Однако крысы гораздо умнее, чем предполагает расхожее представление о них, поэтому весьма вероятно, что этот механизм не является таким же ригидным, как некрофорез муравьев. Для ознакомления с социальным интеллектом крыс см.: Schweinfurth M. K. The social life of Norway rats (Rattus norvegicus) // eLife. 2020. 9. P. e54020.

[15] Yao M. et al. The ancient chemistry of avoiding risks of predation and disease // Evolutionary Biology. 2009. 36 (3). P. 267–281; Prounis G. S., Shields W. M. Necrophobic behavior in small mammals // Behavioural Processes. 2013. 94. P. 41–44.

[16] Wisman A., Shrira I. The smell of death: evidence that putrescine elicits threat management mechanisms // Frontiers in Psychology. 2015. 6. DOI: 10.3389/fpsyg.2015.01274.

[17] van Leeuwen E. J. C. et al. Chimpanzees’ responses to the dead body of a 9-year-old group member // American Journal of Primatology. 2016. 78 (9). P. 914–922.