— А как ещё вывести корабль в море из реки? Я почти сорок лет ходил в море на торговых и на кораблях Его Величества. Пойду-ка поднимусь наверх, попрошусь на шканцы. Всё-таки хоть я и не был капитаном, но до первого лейтенанта фрегата дослужился.
С этими словами старик поднялся, открыл дверь — почти такую же, как в обыкновенном доме — и вышел в коридор. Пока он ещё не закрыл дверь, гул и странные звуки были слышны сильнее. У ведущего вверх широкого трапа старика остановил матрос:
— Отец, Вы куда? Вернитесь на место.
— Сынок, я больше сорока лет в море ходил, не могу в трюме сидеть. Спроси своего капитана, можно ли мне выйти на палубу. Много всего непонятного происходит, хочу увидеть всё своими глазами.
— Подождите здесь.
И через минуту матрос пригласил старого моряка подняться на мостик. Первое, что заметили его глаза, — это полное отсутствие парусов. Нет, они были на месте, но аккуратно свёрнуты и закреплены к реям, и при этом корабль уже шёл в море, и очень ходко шёл.
Второе — что он оказался не на привычных шканцах, а на непонятном сооружении перед фок-мачтой, которое возвышалось и имело что-то наподобие балкона от борта до борта. Повернувшись, старик увидел высокую трубу и густые клубы серого дыма, стелющиеся из неё за корму корабля.
— Это вот что видят мои глаза? — недоумённо спросил он капитана.
— На корабле стоит паровая машина, и сила пара заставляет работать машину, вращающую винт, что позволит нам развить скорость до пятнадцати узлов, поэтому...
— Три румба по правому борту! — раздался крик наблюдателя. (Примерно тридцать четыре градуса от курса нашего корабля), десять с половиной кабельтовых (примерно тысяча девятьсот пятьдесят метров), фрегат противника, классифицирую как адмиралтейский тридцативосьмипушечник класса «Линдер». Скорость девять узлов, все паруса подняты, орудийные порты открыты, идёт на сближение.
Фрегат только что вышел из-за мыса Фаро и обнаружил выходящий от устья реки Юна необычный трёхмачтовый чёрный корабль, за которым клубился светло-серый дым. Необычный — потому что на его мачтах не было поднятых парусов.
— Сэр, это что, их паровик? Из тех, о которых нам рассказывали?
— Мичман, вы что, уже успели испугаться? Идём ему на пересечку. Он не успеет от нас уйти — мы под ветром.
— Сэр, — откашлявшись, сказал первый лейтенант, — я, конечно, прошу меня простить, но мне кажется, что ему наплевать на то, что мы под ветром. Он уверенно выигрывает у нас в скорости. По моему подсчёту, он уже сейчас идёт на двенадцати узлах.
— Мы идём фордевинд, то есть с попутным ветром, и уже на двенадцати узлах. На переходе сюда, вспомните, мы у Фолклендов и четырнадцать дали, когда за той пиратской шхуной гнались. Лейтенант, готовьтесь открыть огонь.
— Но сэр, у нас вроде как негласное перемирие. Они недавно приходили в Ла-Пальму, привозили наших солдат. Те рассказывали, что с ними очень хорошо обращались.
— Мне никто ничего о перемирии не говорил. Исполняйте свой долг.
Фрегат чуть довернул вправо и дал бортовой залп из своих двенадцатифунтовых пушек.
— Сэр, почти всё недолётом, и одно попадание на рикошетах! — бодро закричал сверху сидевший на рее с подзорной трубой мичман. — Только ядро наше отскочило от него обратно в море.
— В смысле «отскочило»? — офицеры на шканцах подняли головы вверх.
— Ну, как камень от стенки... Сэр! Он дал залп!
На палубе корвета от бака до кормы сверкнули пять вспышек. И практически мгновенно перед бушпритом фрегата поднялся огромный столб воды и так оглушительно рвануло, что у всех заложило уши. На баке закричали, что у них раненые. Второй такой же столб, искрящийся в лучах взошедшего солнца, вырос в пятидесяти метрах за кормой, и одновременно корпус содрогнулся от трёх сильных ударов. Палуба взлетела вверх обломками, раздались крики и вой раненых, в зияющих дырах показалось пламя. Фок-мачта с треском завалилась на грот, снасти перепутались, корабль начал рыскать из стороны в сторону, быстро теряя ход.
— Пожар на батарейной палубе!
Наверх выскочили несколько человек в горящей одежде, к ним бросились их товарищи и начали сбивать пламя куртками. На шканцы поднялся второй лейтенант. Его волосы и брови обгорели, рукав куртки оторвался и висел на нитках. Весь сюртук и белая рубашка были залиты кровью.
— Сэр, докладываю. Левая батарея полностью выведена из строя. Я ранен, но терпимо. А вот половина расчётов убиты или ранены. Я даже понять не могу, чем они нам так засадили — всего же три попадания. Рвануло внутри палубы, осколки прошлись от бака до кормы, там все перебиты под палубой.
— Джон, идите вниз к доку, пусть он вас перевяжет. Право на борт, ложимся в дрейф. Похоже, он не собирается нас добивать — вон как попёр в океан.
После чего в течение десяти минут последовала отборнейшая непечатная брань в адрес Адмиралтейства и всех, кто при больших погонах.
На корвете после первого залпа фрегата инстинктивно пригнулись, но почти все ядра легли с недолётом в сто-сто пятьдесят метров, и только одно — лихое, как камушек блинчиком, проскакало по верхушкам волн, бамкнуло в борт корвета и отлетело рикошетом вверх.
Капитан сам лично сбежал с мостика осмотреть место попадания. Небольшая вмятина. Раздался звонок гонга, и одна за другой ударили пять пушек корвета. Когда капитан поднялся на мостик, его корабль уже уверенно шёл на шестнадцати узлах, выбрасывая большие клубы светло-серого дыма.
— Хороший уголёк, смотрите, как горит, — штурман от удовольствия даже поцокал языком.