Оделся и вернулся в кабинет. Лампа Сергея Петровича всё ещё горела на столе. Я поднял её и осмотрел комнату. Убедился, что Сергей потрудился основательно. Дверцы шкафа были распахнуты. Книги лежали на полу вперемешку с бумагами. Ящик стола был выдвинут. Возле стены валялась коробка, которую я раньше держал на нижней полке шкафа.
Я поставил лампу ближе и начал проверку с денег. Они оказались на месте (вся сумма, если я правильно её помнил). Особого облегчения я не почувствовал. Если Сергей Петрович полез ко мне ночью за деньгами, княжеское воспитание давало самые неожиданные результаты. Да и по кабинету было видно: искал он другое.
Я поднял с пола папку: счета типографии. Следующая — несколько старых расписок, ещё времён Михаила Андреевича. Потом бумаги, которые я уже просматривал, пока собирал документы для ссуды. Я складывал папки и бумаги на стол, возвращал книги на полки и постепенно освобождал пол.
Работа оказалась неприятной именно своей обычностью. Вот счёт за бумагу. Вот письмо. Вот старый договор. Вот лист, который я сам сунул между двумя папками несколько дней назад и уже успел о нём позабыть. Каждая найденная вещь подтверждала одно: она никуда не делась.
Через час кабинет снова начал походить на рабочий кабинет, а не на детскую комнату после дня рождения. Я сел за стол и оглядел шкаф. Что пропало? На этот вопрос комната отвечать отказывалась.
Я встал и снова подошёл к шкафу. На полу за дверцей остался сложенный лист. Я поднял его, развернул и увидел человеческую голову, расчерченную на множество участков. В каждом стояла цифра, рядом шли английские надписи. Френология. Эту штуку Алексей привёз из Америки. Я нашёл её среди его вещей и сам принёс её в кабинет. Я поднёс лист к лампе.
Практической пользы от него я пока не находил. Зато выглядел он убедительно: голова, цифры, английский язык. Если вставить в рамку и повесить на стену, посетитель типографии вполне мог решить, что хозяин заведения разбирается в таких науках, о существовании которых приличный человек предпочитает спрашивать осторожно. Я оставил лист на краю стола. Надо будет заказать рамку.
К рассвету огонь в лампе стал слабее, из окон исчезла ночная чернота. Я ещё раз обошёл кабинет, закрыл шкаф и собрал последние бумаги. Всё выглядело прилично — теперь. Мне даже показалось, что ночное происшествие удалось убрать вместе с беспорядком.
Прасковья Ивановна лишила меня этой иллюзии почти сразу после прихода. Она появилась в дверях кабинета, сняла платок и посмотрела мне в лицо.
— Алексей Николаевич, ноги покажите.
Я отложил письмо.
— Зачем?
— Покажите.
Пришлось разуться.
Она присела, осмотрела сначала одну ступню, потом вторую и поднялась. Ушла. Через несколько минут вернулась с тазом тёплой воды, чистым полотном и полосками ткани.
— Поставьте сюда ногу, — сказала она.
После первых прикосновений мокрой ткани я понял, что ночью проявил излишнюю снисходительность к собственным медицинским способностям.
— Там уже чисто.
Прасковья Ивановна провела тканью по ступне. На белом полотне осталась грязная полоса. Возражать дальше я не стал. Из двух небольших порезов она вымыла песок. На левой пятке обнаружила ссадину, которую ночью я вообще пропустил. Прасковья Ивановна промыла её и взялась за вторую ногу.
— Кровь у крыльца смыть надо, — произнесла она.
Я поднял голову.
— Какую кровь?
— Вашу, — ответила Прасковья Ивановна. — Перед дверью натоптали.
Два квартала босиком, потом обратная дорога, двор, парадная дверь. Я успел убрать кабинет, привести себя в порядок и даже проверить деньги. Следы, ведущие прямо к дому, всё это время лежали снаружи и терпеливо ждали первого прохожего.
Прасковья Ивановна закончила с правой ступнёй и взялась за полотно.
— В следующий раз хоть обуйтесь, — сказала она.
Я посмотрел на неё. В следующий раз. Значит, про ночную прогулку она уже знала. И, судя по тому, что никаких объяснений не требовала, знала достаточно.
— Быстро, — произнёс я.
Прасковья Ивановна затянула повязку.
— Что быстро? — спросила она.