На повороте карету качнуло. Анфиса придержалась рукой и снова посмотрела в окно. Парамон Ильич спросил, сколько заказов сейчас в работе. До самого приезда мы говорили о типографии.
Когда карета свернула во двор княжеского дома, Анфиса первой подалась к окну. На первом этаже горел свет. Хлудов вышел, подал руку дочери, я спустился следом.
В передней слуга принял верхнюю одежду. Илларион Петрович встретил нас у двери гостиной, приветствовал Парамона Ильича, затем меня и поклонился Анфисе.
— Рад вас видеть, Анфиса Парамоновна. Я приготовил обещанные доказательства.
— Благодарю вас, князь. Значит, после ужина я узнаю, были ли вы правы.
Анфиса улыбнулась.
Илларион Петрович пригласил нас в гостиную. У камина я увидел князя Сергея Петровича Неретинского. До сих пор наши встречи ограничивались несколькими минутами у Лапшина и случайными встречами в городе. Рядом с ним сидела женщина, которую я прежде не встречал.
При нашем появлении князь Сергей Петрович поднялся. Последовали представления и приветствия. Женщина оказалась его супругой. Мы успели обменяться лишь несколькими словами, когда слуга сообщил Иллариону Петровичу, что ужин подан.
Князь обратился к гостям:
— Господа, прошу к столу.
Мы направились в столовую. Илларион Петрович занял место во главе стола. Его невестка села напротив. Анфиса оказалась справа от хозяина, Парамон Ильич — слева. Мне отвели место рядом с супругой князя Сергея Петровича; сам князь сел напротив меня.
Столовая была меньше гостиной. Свечей здесь хватало, чтобы стол был залит светом, а дальние стены уходили в полутьму. На белой скатерти поблёскивали серебро и бокалы. Слуги двигались вдоль стола, меняли тарелки, подавали блюда и снова отходили к стене.
В начале ужина ещё держался общий разговор. Илларион Петрович спросил Хлудова о дороге. Его невестка заговорила с Анфисой. Потом кто-то упомянул городские новости, Парамон Ильич ответил, и за столом возникло сразу несколько разговоров.
Анфиса довольно скоро повернулась к Иллариону Петровичу. Сперва я слышал их достаточно хорошо. Речь шла о книге, которую князь обещал ей показать. Анфиса назвала автора, Илларион Петрович возразил. Через минуту они уже разбирали какое-то место в тексте, а мне доставались только отдельные слова.
Супруга князя Сергея Петровича посмотрела на меня.
— Алексей Николаевич, вы ведь несколько лет прожили в Америке? — спросила она.
— Почти пять, — ответил я. — В Филадельфии.
Сергей Петрович уточнил:
— Печатным делом вы занялись уже там?
За последние недели я провёл над дневниками столько вечеров, что пять американских лет сложились в последовательную жизнь. Не всю. Алексей писал торопливо, часть страниц размыло, какие-то имена появлялись один раз и больше не встречались. Но основное я знал.
Отвечать дальше по одному вопросу было рискованнее. Рано или поздно добрались бы до фамилии или даты, которую Алексей Ветров счёл настолько очевидной, что записывать её не потрудился. Гораздо надёжнее было самому выбрать маршрут.
— Уже там, — сообщил я. — Хотя ехал я в Америку вовсе не ради типографии. После смерти родителей продал то, что осталось от семейного имущества, и решил начать заново.
Супруга князя Сергея Петровича спросила:
— Почему именно типография?
— Когда я приехал в Филадельфию, я понятия не имел, чем буду заниматься. Первое время просто ходил по городу и смотрел. Лавки, склады, вывески, газеты.
Она улыбнулась.
— И вы поехали один?
— Один. В Филадельфии меня никто не ждал. Знакомых тоже не было.
Я отпил вина.
— А потом заметил одну вещь: в Филадельфии торговец мог молчать только в одном случае — если ему нечего было продавать.