— Sì… mi ascolti! Posso spiegare tutto…
— Дарина, я не понимаю итальянский, — прошептал Вадик. — Кто это?
— Он сказал "Да… послушайте меня! Я могу все объяснить".
Мужчина нервно забарабанил пальцами по столу и эта дробь прозвучала рядом с нами.
— Ого! — оценил акустику майор.
— Ага, — кивнула я, не понимая дурацкой улыбки.
— Non è quello che pensa! È tutta colpa di quello… quello della quattordicesima! (Это не то, что вы думаете! Это все вина того… того, из четырнадцатой!)
Продолжил итальянец и я тут же перевела все это Вадику.
— Чего? — прорычал Тифлисов. — Мы только въехали, а на меня уже что-то вешают?
— Может он стакан разбил или спер полотенце? — шепнула я в самое ухо Вадика.
— Предполагая, сколько это здесь стоит, считай хотят мою квартиру отжать.
Мужчина на террасе буквально рухнул на стоящий рядом стул, и в этот момент штанина светлых брюк поползла вверх. На бледной лодыжке, прямо над краем короткого носка, отчетливо проступил желтый утенок. Крошечный, в черных очках, с коктейлем в ласте. «Утенок», которого я уже очень хорошо знала.
— Sì, capisco… — итальянец заговорил снова, но теперь это был шепот человека, стоящего на краю бездны. — Se lui paga, la quattordicesima sarà l'ultima. Altrimenti, non ci sarà un domani per nessuno.
Я медленно отстранилась от щели и посмотрела на Вадика. Тот замер, ожидая расшифровки, его взгляд сканировал мое побелевшее лицо.
— Что он сказал? — одними губами спросил майор.
Я сглотнула, чувствуя, как под атласной шапкой буркини по лбу катится капля пота.
— Он сказал: «Если он заплатит, четырнадцатая станет последней. А если нет, то завтрашнего дня ни для кого не будет».
Итальянец слушал, прижав трубку к уху так сильно, что побелели пальцы. Но постепенно ледяной ужас на его лице сменился чем-то другим — чистым, незамутненным изумлением. Он даже подался вперед, едва не задевая бокал.
— Ma perché? — выдохнул он, и в его голосе прорезалось какое-то детское недоумение. — Perché annullare tutto proprio adesso? Perché escludere la quattordicesima?
Я почувствовала, как Вадик рядом со мной замер. Он не понимал ни слова, но считывал интонации как заправский профайлер. Я прижалась ухом к щели, стараясь не пропустить ни звука, и быстро зашептала перевод:
— Он спрашивает: «Но почему? Почему отменить все именно сейчас? Почему исключить четырнадцатую?»
— Sì… sì, capisco, — пробормотал итальянец, лихорадочно кивая пустоте. — Sapete bene che non faccio domande.
— Да… да, я понимаю. Вы же знаете, я не задаю вопросов. — Тут же перевела гордо я Вадику.
— Не знал, что эти миллионеры такие нестабильные. То ведет себя, как хозяин жизни, то дрожит, как осиновый лист.
— Вадик, — выдохнула я. — Это не миллионер! Это Лоренцо Де Лука! Я узнаю эту лодыжку из тысячи!
Бровь майора поползла вверх, а на переносице обозначилась хмурая складка.
— Что?! Есть что-то, о чем я должен знать?
— Тифлисов, ты не о том сейчас думаешь! Неужели Лоренцо смог так очаровать Эштона, что тот наградил его отдыхом в своем раю? Пока я тут борюсь с буркини, этот интриган наслаждается жизнью за стенкой! Это же мы спасли Кэролла, а Де Лука едва не угробил и отель, и мою Марину! И похоже, сейчас какие-то свои косяки хочет списать на номер четырнадцать.
— А мне казалось, ты была очарована этим итальянцем. Вон, даже вдовой прикинулась, чтобы ему помочь. Но вообще странно… Мне казалось, Эштону не понравилось, что Де Лука решил сопровождал сделку по продаже отеля сразу с двух сторон. Прикинь, это ж надо так все обставить, что ему платил Эштон, платил Саид, и чуть не заплатила Марина.
Я с негодованием отшатнулась от шторы. Внутри все кипело. Обида за несправедливость мироздания жгла сильнее, чем эмиратское солнце.