— Куда назад? — рявкнул Колобов. — Там тоже швед!
Сержант оказался прав.
За валом, ближе к лагерю, уже стреляли.
Оттуда катился гул, совсем не похожий на управляемый бой. Кричали возницы. Ржали лошади. Над бруствером мелькнул человек без шапки, за ним другой.
Оба бежали не к позиции, а от неё.
И этот бег передавался быстрее любого приказа.
Шведы ударили.
Первый клинок скользнул по стволу.
Гренадер шагнул в сторону, толкнул древко вверх и всадил штык под рёбра противнику.
Тот оказался удивительно молодым.
Светлые ресницы.
Красная от холода кожа.
Он выдохнул гренадеру в лицо — кисло, хлебом и страхом, — вцепился в ремень и потянул за собой.
Выдернуть штык не удалось.
Гренадер бросил ружьё, выхватил тесак и едва успел встретить следующего. Удар пришёлся в гарду, кисть онемела. Он боднул шведа лбом — не по правилам, не по здешней науке, — ударил сапогом в колено и услышал хруст.
Рядом Колобов работал ружьём как ломом, хрипел и ругался уже без всякой заботы о языке.
Линия держалась три минуты.
Может быть, пять.
Потом справа кто-то закричал, что генералы сдались.
Слева крикнули, что мост рухнул.
Ни то ни другое пока не могло быть известно, но правде и не требовалось быть правдой.
Достаточно было, что люди услышали.
Задняя шеренга подалась.
Один человек пятился, продолжая держать ружьё перед собой.
Второй развернулся.
Третий увидел спину второго и решил, что приказ на отход уже был.
Через несколько ударов сердца строй превратился в толпу, а толпа в тесном проходе между валом и обозными телегами двинулась туда, где казалось свободнее.
— Стоять! — поручик Аничков выскочил перед бегущими с обнажённой шпагой. — Преображенцы, стой!
Его сбили с ног собственные солдаты.
Гренадер схватил Федьку за ворот, дёрнул к перевёрнутой телеге.