Пролог
Нарва, 19 ноября 1700 года
Снег шёл поперёк земли.
Он не падал, не кружился и не укрывал поле привычной белизной. Его гнало со стороны реки плотными серыми полосами, и каждая такая полоса на несколько ударов сердца стирала людей, пушки, земляной вал и чёрные колья рогаток.
Потом ветер рвал завесу.
Впереди снова возникали мокрые спины преображенцев, а за ними — ничего. Только мутная пустота, из которой били шведские барабаны.
Гренадер слышал их слишком хорошо.
Свой полковой барабан потерялся в грохоте ещё после первого залпа. Команды тонули в ветре. Порох на полке отсыревал. Пальцы в шерстяных перчатках не слушались. Зубы стучали не столько от холода, сколько от той нехорошей дрожи, которую он уже знал по другой жизни и другим полям.
Она всегда начиналась раньше страха.
Тело уже понимало, что сейчас случится, а голова ещё делала вид, будто всё можно исправить. Что может повезти. Что эта прекрасная, но чертовски ревнивая девица Фортуна ещё раз повернётся к нему лицом.
— Фитиль береги! — заорал справа сержант Колобов. — Береги, олух, не в бане!
У гренадера не было фитиля.
В руках он держал тяжёлое кремнёвое ружьё, уже дважды давшее осечку. Он вытер полку большим пальцем, обжёгся о металл и выругался так, что Колобов, услышь он, непременно отвесил бы затрещину за слова, которых в русском языке ещё не полагалось.
Но сержант не услышал.
Из метели пришёл первый шведский залп.
Воздух ударил сразу сотней злых щелчков.
Кто-то впереди вскрикнул, будто его окликнули. Человек в третьей шеренге сложился на колени, уткнулся лицом в спину стоявшего перед ним и медленно сполз.
Гренадер успел подхватить его за ворот, но рука сразу стала тяжёлой.
Под пальцами хлынуло горячее.
— Не держи! — Колобов наконец увидел. — Мёртвый. Равняйся!
Он отпустил.
Так было правильно.
Именно так поступил бы любой человек, который хотел остаться живым в строю. Мёртвого вынесут потом, если будет кому выносить.
Сейчас промежуток надо закрыть.
Плечо к плечу.
Приклад к сапогу.
Не дать соседям увидеть дыру и подумать, что через неё уже можно бежать.
Гренадер шагнул влево.
Его звали иначе — прежде.
Здесь имя произносили непривычно, обрезая и переделывая на свой лад, а он давно перестал поправлять. За несколько месяцев чужая одежда успела пропитаться его потом, чужое ружьё набило синяк на плече, чужие ругательства стали понятны раньше некоторых команд.