Но крик быстро стих.
Слишком многие лежали вокруг.
А живые слишком устали.
Колобов сел у погасшей пушки и позволил перевязать руку.
Аничкова унесли в лазарет.
Лебедев ходил кругами возле треснувшего лафета и повторял, что такого выстрела быть не могло.
Федька уснул, обняв барабан.
Гренадер сидел на перевёрнутом ящике и держал ладони над маленьким огнём.
Кожа на правой была содрана почти до мяса.
Под ногтями осталась бронзовая зелень.
Ничего не светилось.
Не дрожало.
Не доказывало случившегося.
Он попытался согреть пальцы так, как днём нагрелось орудие.
Огонь погас.
— Не балуй, — сказал Колобов.
Гренадер поднял голову.
Сержант смотрел на него без суеверного ужаса.
Скорее с тяжёлым раздражением человека, которому только что добавили работы.
— Я не…
— Не знаю, что ты там не. При офицере рот разевай, а мне скажи: ещё можешь?
— Не знаю.
— Плохо.
Колобов затянул узел на перевязи зубами.
— Когда человек знает, что может, от него польза. Когда знает, что не может, тоже польза. А от твоего «не знаю» одни хлопоты.
— Согласен.
— Ишь, согласен он.
Сержант помолчал.
— Ладно. Живой?
— Вроде.