Но воспринимали всё это так, словно происходящее касалось кого-то другого и к ним самим не имело никакого отношения.
Да, я был опасен. Да, чудовищно силён. Однако в их головах между мной и ими всё ещё стояли две тысячи лет традиций, знатное происхождение, должности, охрана и само название «Совет сорока шести». Они привыкли считать всё это стеной, через которую никто не посмеет переступить.
Потребовались четыре обезглавленных тела на полу и головы их бывших коллег в моей руке, чтобы эта стена наконец треснула.
До собравшихся начало доходить: их звания не являются бронёй, а принадлежность к Совету не служит охранной грамотой. Я не собираюсь принимать их правила только потому, что они привыкли считать их нерушимыми.
У них должно было сложиться предельно ясное впечатление: если для защиты интересов Готэя 13 и принятия нужного решения потребуется обезглавить не четверых преступников, а весь Совет, несколько дополнительных взмахов меча меня не затруднят.
Старик шумно сглотнул, прокашлялся, возвращая себе голос, и наконец спросил:
— Чего вы добиваетесь, капитан Сигиллит?
В его тоне уже не осталось прежнего возмущения и готовности закатить мне скандал. Хриплый голос и довольно просительная интонация практически прямо говорили о том, что от угроз мы сейчас перейдём к торгу. А это было как раз то, что мне нужно.
Я расслабленно улыбнулся и неторопливо вложил меч в ножны.
Жест был предельно понятным: пока я готов разговаривать.
Правда, четыре головы по-прежнему болтались в моей левой руке, не позволяя собравшимся забыть, чем закончится беседа, если мы не сумеем договориться.
— Думаю, нам действительно стоит как следует поговорить, — произнёс я. — Предлагаю пройти в зал и оставить при разговоре только тех, кто вправе принимать решения.
Я перевёл взгляд на охранников.
Те стискивали древки копий так, что костяшки пальцев побелели, а струйки пота, катившиеся по лицам, как всегда, заставили мой мозг подкинуть мне старенький мем.
Впрочем, по выражениям этих самых лиц и без того всё было ясно: вступать со мной в бой им отчаянно не хотелось, но самостоятельно опустить оружие в присутствии советников они тоже не решались.
Весьма неприятное положение: продолжать изображать угрозу было страшно, а перестать — опасно уже для службы.
Советники быстро переглянулись. Несколько взглядов сошлись на старике, окончательно подтверждая, кто именно сейчас говорил от их имени.
Главный в этой стае чернильных душонок помедлил лишь мгновение, а затем коротко кивнул.
— Пройдёмте.
Старик развернулся к залу, но я не торопился следовать за ним.
Сначала поднял свободную руку и посмотрел на огромный пролом, зиявший в стене и кровле здания. Оставлять после себя такую дыру было как-то невежливо. Мы всё-таки пришли договариваться, а не окончательно превращать резиденцию Совета в руины.
Золотой свет мягко стёк с моих пальцев и растёкся по изломанным краям. На мгновение они вспыхнули, словно раскалённый металл, а затем окружающие рейши пришли в движение.
Сначала исчезли трещины. Расколотые плиты сдвинулись и соединились, будто между ними никогда не проходило серо. Там, где материала уже не осталось, свет уплотнялся, принимал нужную форму и слой за слоем заполнял пустоты. Восстанавливались стены, смыкались перекрытия, над головой вновь нарастала сорванная кровля.
Через несколько секунд от пролома не осталось и следа.
Разве что отделка получилась чуть проще прежней: воссоздавать каждую завитушку мне было откровенно лень.
Я опустил руку и удовлетворённо осмотрел результат.
— Вот теперь можно и поговорить.
Судя по выражениям лиц советников, эта демонстрация впечатлила их едва ли не сильнее предыдущих.
Разрушить здание мог любой достаточно сильный боец. А вот заставить духовную материю послушно вернуться на место, за несколько мгновений исправив последствия удара, — совсем другое дело.