— Считайте вслух от десяти до одного, — мягко попросила женщина.
Многочисленными белыми огнями вспыхнула яркая лампа. Я начала считать, и голос мой отдалялся и таял в пространстве.
— Десять… Девять… Восемь…
Чёрная мгла окутала паутиной сознание, заволокла его, и мир вокруг перестал существовать. Вместе с ним перестала существовать и та Лиза, что доила корову и мечтала загореть…
Человек всегда стремился расширять горизонты своих возможностей — будь то физические горизонты высоты, глубины, дальности или физиологические ограничения — силы, скорости, ловкости. Подводники покоряли бездны океанов, шахматисты сражались с совершенным искусственным интеллектом, а спортсмены своими телами творили доселе невозможное — дух соперничества на протяжении всей истории питал человека, неумолимо толкая его вперёд и вверх. Даже если вокруг никого не было — человек находил способ побороться сам с собой и неизменно рос.
Когда человек научился эффективно модифицировать своё тело, ему открылось новое поле возможностей. Свои слабости можно было превратить в преимущества, попросту заменив часть тела на искусственный аналог. Отказала печень? Вставь новую! Слабые руки не справляются с весом? К чёрту их, механические — к вашим услугам. Работаешь на высокотоксичном производстве? Вот тебе новый токсирезистентный кожный покров. Что угодно — лишь бы денег хватило… Мне повезло — денег-таки хватило…
Вместе с этим возникла необходимость контроля таких изменений, и в первую очередь она коснулась спорта — той самой сферы, в которой наиболее ярко проявлялся дух соперничества. Допинг-контроля было недостаточно — какой смысл брать анализ крови у мехмода, чьи печень и почки заменены мощными искусственными механизмами, идеально адсорбирующими все чуждые примеси в крови? Как понять, кто жмёт сейчас штангу — честный спортсмен, потративший годы жизни на то, чтобы добраться до арены, или биомод, нарастивший мышцы синтетикой?
В Конфедерации был разработан свод правил и законов, регулирующих изменения своего тела — и общим для всего человечества было правило пятидесяти процентов. Наполовину изменённый человек — юридически уже не человек. И отношение к тем, кто перестал быть людьми, хоть и разнилось от планеты к планете, от региона к региону, было примерно одинаковым — поражение в правах, контроль за передвижением и необходимость постоянно отмечаться в местной полиции. А то и полный запрет на нахождение под линией Кáрмана.
Люди боялись модификатов, которые всё менее походили на самих людей — и это было естественно. Я знала это — и чувствовала их страх каждый раз, когда они отводили глаза. Иногда мне казалось даже, что я сама себя боюсь…
… Я медленно подняла тяжёлые веки. Слабость и тянущая боль сковывали тело, но, похоже, всё было позади — надо мной белели резные наличники потолка палаты. Свет был приглушён, рядом никого не было. Накрытая белой простынёй, я полулежала в механизированной койке, в подлокотнике которой переливалась огоньками целая россыпь разноцветных кнопок управления. На столе стояла ваза с цветами и лежала пара книг. Наклонив голову, я прочла на корешках:
Гандил и Делавье. «Анатомия боя». А. и Б. Стругацкие, «Полдень, XXII век».
Кто их тут оставил? Весьма странный набор…
Палата была одноместной, и я мельком попыталась прикинуть, сколько же денег стоит такой больничный уход? Мне, наверное, за всю жизнь столько не заработать… Почувствовав отсутствие привычного наушника транслятора, я принялась шарить взглядом по столику с вазой и книгами. Сделала движение рукой, плечо тут же отдалось резкой болью, и я, сжав зубы, с трудом сдержала крик. Попыталась повернуться на бок и не смогла. Мысль, острая и пронзительно знакомая, ударила в голову:
«Не могу двигаться, опять это долбанное бессилие! И снова, снова… Я даже в туалет толком не смогу сходить!»
Беспомощно застонав, я почувствовала, как из глаз сами собой покатились слёзы. Так я и лежала с глазами на мокром месте, не в силах их вытереть, пока не открылась дверь и не вошла медсестра, услужливо поинтересовавшись:
— Елизавета, вам что-нибудь нужно?
— Да, — прогундосила я. — Вытрите лицо, пожалуйста…
Она подошла и обтёрла меня салфеткой, проверила все жизненные показатели и скрылась за дверью, пообещав, впрочем, вскоре вернуться.
Я лежала и таращилась в потолок, и вдруг меня осенило — я услышала медсестру на чистейшем русском, а транслятора-то в ухе нет! Тут же проснулись новые ощущения в затылке, я почувствовала инородный предмет. Больно не было, но мне явно что-то вживили.
«Неужели нейроинтерфейс?! Встроенный прямо в мозг вспомогательный компьютер с множеством функций, о котором я только и читала в сети…»
Прошло несколько часов без движения — я пыталась осмыслить новые ощущения в голове, но они были слабыми, притуплёнными, будто между нейронами набилась вата. Спать я не могла и не хотела, а медсёстры, которые периодически заходили меня проведать, все как одна повторяли, что мне нужен отдых.
Наконец я собрала всё мужество, которое имела, и попыталась пошевелить рукой. Под покрывалом началось движение. Вскоре, сквозь боль в плече, мне удалось согнуть локоть, покрывало сползло, и передо мною предстала моя новая конечность. Анатомически идеальная, она тускло поблёскивала серебристым металлом. В суставах между элементами проглядывали синеватые искусственные мышечные приводы.
Как заворожённая, я бесшумно сгибала и разгибала пальцы, любуясь изяществом конструкции и восхищаясь тем, как механика без малейших задержек повторяет тени моих намерений. Я уже и не помнила, каково это — иметь полноценные руки. Я забыла, как чувствовать, но эти пальцы не только слушались — они, кажется, чувствовали. Глухо, слабо, почти неощутимо, будто чёрно-бело — но чувствовали…
Где-то через час дверь палаты отворилась, и на пороге возник Рамон.
— Ты проснулась, — то ли спросил, то ли констатировал он. — Очень хорошо. Как тебе новое тело?
— Это просто нечто! — воскликнула я, едва не подскакивая на койке от радостного возбуждения. — И ноги такие же? Я ещё не успела…
— Примерно такие же, — снисходительно улыбнулся наставник. — Правда, доктора́ откусили намного больше, чем оставалось, чтобы замена оказалась полноценной. Предплечья, бицепсы, бёдра…
Моё бедное, несчастное тело… Была ли я готова к такому? Протезирование давно и прочно стало частью жизни, я много раз видела на экранах людей, лишившихся руки или ноги, но протезы дали им возможность жить полноценной жизнью после несчастного случая. Моё же тело с каждой операцией всё менее походило на человеческое. Я уже без пяти минут киборг, а что дальше? Внутренние органы — например, после какого-нибудь неудачного задания? Может, в итоге и мозг заменят компьютером, и я превращусь в набор нулей и единиц?
Рамон, прочитав эмоции на моём лице, поспешил меня успокоить:
— Зато теперь, когда будешь кататься на роликах, тебе не надо будет беспокоиться о щитках.