— Блин, ну только не это опять…
— Когда всё закончится, ты не узнаешь сама себя, — невозмутимо сообщил Рамон и завёл двигатель.
Те недели, полные пота, слёз и ненависти к собственному телу, проплывали перед глазами. И всё это — по новому кругу. Но на этот раз я хотя бы знала, ради чего.
Республиканский аэропорт, с которого региональным рейсом мы отбудем в столицу, находился в сотне километров к северу, так что у меня будет достаточно времени, чтобы, сидя на пассажирском сиденье, предвкусить дальнейшие недели мучений. Но раз уж я встала на дорогу красного кирпича, назад пути не было…
Столица Соноры — одной из двадцати двух провинций густонаселённого междуморья Пироса, — была молода, как и вся местная цивилизация, но её жители гордо именовали себя новыми конкистадорами и не признавали за собой статуса резидентов колонии. Здесь свои собственные праздники давно уже вытеснили памятные даты Земли. Пиросиане забыли о том, что существует Новый Год, принципиально игнорировали натужный, принесённый с Земли Всемирный День Всеобщего Равенства, зато раз в полгода, с интервалом в двести пятнадцать дней, с широким размахом отмечали День Первого и Второго Урожаев и каждый месяц устраивали сиесту. День Рождения местные для простоты тоже отмечали дважды в год, рассудив, что лучше чаще, чем реже.
Короткий день и длинный год заставляли переселенцев из Солнечной системы приспосабливаться, перенастраивать свои биологические часы и полностью менять образ жизни. Люди не стали тратить меньше времени на сон — вместо этого они сократили себе рабочий день. И с каждым годом Земля и Пирос отдалялись друг от друга, буквально разъезжаясь в разные стороны по временнóй шкале. Земля убегала вперёд, а Пирос и не думал догонять — его устраивал неспешный быт огромной деревни…
После долгих поездок на автомобиле и не менее долгого полёта на самолёте Ла Кахета встретила нас опрятными улицами и аккуратными белыми пятиэтажками. Магазинчиков и ларьков, в отличие от маленькой Олиналы, вдоль тротуаров не было совсем — вся торговля была загнана городской администрацией в огромные торговые центры, что, наверное, было довольно неудобно. Людям приходилось учиться планированию и закупаться впрок, чтобы не тащиться через полгорода за любой мелочью. Но такая политика давала свои плоды — в городе царила чистота, а мелкая уличная преступность за неимением кормовой базы съёжилась до минимальных значений за последние несколько лет.
Гордостью города была республиканская больница имени Хосе Эрнандеса — героического врача-эпидемиолога из мифологии далёкой Земли, которого по дурацкой случайности сбила машина, когда он возвращался из аптеки, закупив на свои собственные деньги лекарств для очередной своей тяжело больной пациентки. Лечение в этой больнице было крайне дорогим, но если ты могла это себе позволить — тобой занимались самые лучшие и ответственные специалисты.
Я — не могла. Но кто-то мог — и уже заплатил. А значит, я уже должна — ещё до того, как переступила порог больницы…
Мы вновь ехали сквозь город, а я с заднего сиденья пялилась по сторонам, разглядывая дома, уличные фонари и проезжающие мимо машины. Город жил своей жизнью, цвёл и сиял чистотой. По тротуарам прогуливались семьи с колясками, влюблённые молодые парочки, на скамейках сидели старики с газетами. Мимо проплыл засаженный деревьями парк и ансамбль фонтанов, бьющих бирюзовыми лучами в небо. Через квартал тротуар оккупировала толпа людей с плакатами. Одетые в рабочие спецовки, кто-то из них держал в руках каски, кто-то сидел на тротуаре, а к сборищу постепенно прибивались другие люди. На здании через дорогу красовалась вывеска: «Департамент экономической интеграции». С плакатов в глаза бросались надписи:
«Ты нужен шефу, а он тебе — нет!»
«Звонит будильник! Первое унижение за день!»
«Мы требуем и просим! Но лишь пока!»
«Снимите Землю с наших плеч!»
Я повернулась к молчавшему всю дорогу Рамону и спросила:
— А кто это? И чего они хотят?
— Заводчане бастуют. Хотят известно чего — справедливости и денег. Не знаю, как у вас в хозяйстве, а наёмным рабочим сейчас нелегко.
Я вспомнила сетования отчима на обязательные концессионные отчисления. Земля, метрополия изымала львиную долю урожая, к тому же наше поле было собственностью Конфедерации, сданной в аренду агрокорпорации, у которой его в свою очередь взял в концессию на много лет дядя Алехандро. И только после истечения срока аренды он мог попытаться его выкупить — если, конечно, к тому моменту будет жив и у него хватит денег.
— Не только наёмным, сейчас всем нелегко, — пробормотала я.
— Корпорации гребут под себя и закручивают гайки. Всегда так было, жадность капиталиста не знает границ, — сказал Рамон. — Здесь люди ещё как-то держатся друг за друга, пытаются отстаивать свои права в профсоюзах, а на Земле крупный капитал давно уже всех заткнул за пояс…
Люди жаждали справедливости, а я ехала получать новые руки, чтобы вершить её. Для кого? Для всех? Или для человека, который меня купил?
Вскоре над нами нависла громада больницы, возвышавшаяся на добрый десяток этажей, и Рамон закатил джип на подземную парковку. В холле он оформил какие-то документы, а затем приветливая медсестра провела нас через лабиринт сияющих белизной коридоров и открыла дверь в операционную. В блестящем чистотой помещении нас уже ждали трое врачей и полдюжины медсестёр, а в углу недвижимо возвышался большой робот-хирург со множеством манипуляторов.
— Меня ждут дела в Олинале, — сказал Рамон, повернувшись ко мне. — Тебя прооперируют и поместят в палату на отдых. Обо всём договорено, за всё заплачено. Если что-то понадобится — обращайся к медсестре.
Рамон вышел через раздвижную дверь. Самый пожилой из врачей шагнул вперёд и вежливо предложил:
— Пожалуйста, все ценные вещи передайте сестре. Разденьтесь вот за этой ширмой и укладывайтесь на операционный стол.
Я послушалась, и уже через минуту возлежала на столешнице, совершенно обнажённая. В полутьме надо мной нависала огромная круглая хирургическая лампа. Вокруг стояли люди в белом, и мне было ужасно неловко — будто меня готовились вывернуть наизнанку и рассмотреть под микроскопом каждую клетку, мышцу, нервный узел… Чувствуя, как холодный воздух касается бёдер, которые, возможно, сегодня станут чужими, я пыталась успокоить себя мыслью о том, что им всё это уже вполне привычно, но не особо получалось.
— Раскиньте, пожалуйста, руки в стороны, — попросил мужской баритон. — Вот в эти ложементы. И раздвиньте ноги…
На плечах защёлкнулись зажимы. Справа донёсся лёгкий металлический перезвон и гул резиновых колесиков, катившихся по кафелю. Я рефлекторно сглотнула, а бархатный женский голос успокаивающе произнёс:
— Не волнуйтесь, мы дадим вам общий наркоз. Вы ничего не почувствуете.
В поле зрения появилась рука в резиновой перчатке с дыхательной маской, и я закрыла глаза.