Я сползла в узловой модуль. В углу, словно последние выброшенные на берег жертвы кораблекрушения, жались друг к другу сумка с артефактом и мой рюкзак. Два саквояжа по пути в никуда.
Взвалив их на спину, я вскарабкалась до кают кают-компании. Инстинкт повёл меня к тумбочке, где старик хранил своё сокровище — печенье. И — о чудо! Там лежала полупустая пачка окаменевших мятных пряников.
Я смачивала их глотками воды из раздатчика и жадно жевала, а желудок громко, почти животно благодарил за эту жалкую пищу. Покончив с едой, я поползла обратно в рубку.
Справа мелькнула знакомая дверь. Моя каюта. Место, где когда-то можно было забыться. По телу пробежал странный трепет — чувство возвращения в давно покинутый дом, который, возможно, уже стал могилой. Заглянуть туда было страшно, поэтому я просто прошла мимо.
На пороге рубки я вынула из рюкзака голову. Бледную, лысую, безжизненную, я оглядела её и нашла на затылке один-единственный, незнакомый коннектор. Она просила не будить её. Но её желания меня больше не интересовали.
— Дед, нужно её запитать, — поставила я старика перед фактом.
— Ты хочешь включить эту тварь? — удивлённо прохрипел динамик.
— Хочу. Даже если она ничего не знает, втроём нам всяко будет веселее, — пожала я плечами. — Всё равно нам тут торчать до скончания времён…
— За то, что она сделала с Марком, тебе следовало её прикончить. Ещё там, на Ковчеге!
«Возможно. Но, убив её, я подарю ей покой. А она его не заслуживает».
— Включай. Того, что было — уже не изменить.
— Мы здесь как раз за тем, чтобы всё изменить! — вспылил старик.
— Ненависть — больше не мой путь, — тихо сказала я. — Ненависть — это месть слабого за пережитый страх. А мне бояться уже некого и нечего.
Динамик издал тяжёлый, почти человеческий вздох:
— Артефакт, Лиза… Нам нужно понять, как он работает, а не возиться с этим… хламом.
— Он никуда не денется, — махнула я рукой. — И лаборатории для его изучения у нас тут нет. Так что разберёмся по-простому: понюхаем, потрогаем, лизнём. Это займёт ровно полминуты. А пока что — подключай башку.
Я решительно водрузила голову на свободное кресло.
Помедлив, дядя Ваня всё же выпустил рой, и «пчёлы» с деловитым жужжанием окружили голову. Они аккуратно выкусывали кусочки синтетической плоти у основания шеи, обнажая оплётку и схемы; иногда несколько дронов отрывались и уплывали в темноту запасников рубки, возвращаясь с какими-то деталями. Вскоре они извлекли из шеи хитросплетение жил и проводов, аккуратно его распутали и подготовили. Жила за жилой, контакт за контактом — они вживляли в неё зачищенный провод. Готовили к подключению к нашей маленькой, хрупкой вселенной.
Когда работа была закончена, старик буркнул:
— Включай сама. Если ещё не передумала.
Другой конец провода лёг в мою ладонь — холодный, инертный кусок меди в пластиковой оплётке. Ключ от клети. Или замок на ней.
Подойдя к панели, я вдруг ощутила себя на сцене. Сцене абсурдного театра, где я — и актриса, и режиссёр, и единственный зритель среди говорящих декораций. Вот только спектакль шёл в пустом, запертом зале, и не было ни выхода, ни выбора — оставалось лишь играть свою роль.
— Что ж, доиграем, — выдохнула я и вставила штекер.
Я не видела её глаз, но знала — они распахнулись. Два чёрных омута на маске из синтетической плоти.
— Кто разбудил меня? — её голос был пронзительным, как сигнал сирены.
Я развернула кресло к себе, наши взгляды встретились, и её тонкие губы растянулись в серп безжизненной улыбки.
— А ты всё никак не уймёшься, — протянула она. — Всё трепыхаешься, как рыба на песке.
— Я дарю тебе существование, а в ответ вместо благодарности — лишь яд? — парировала я.
— Не держи тех, кто хочет уйти…
— … и не прогоняй, тех, кто возвращается, — кивнула я. — Помню. Твоя коронная фраза в интернате. Жаль, ты сама от себя сбежала — и даже возвращаться уже некому… А теперь скажи, что ты такое. Лицо — её, но вместо кожи — пластик. А внутри? Что скрывает эта голова?