— Евразийское Содружество, Республика Алтай, Катунский горный хребет, — отрапортовал механический голос. — Высота над уровнем моря: три тысячи двести метров, направление движения…
— Достаточно. Гаси всю вспомогательную электронику — транспондер, ретранслятор, приёмопередатчики. Полное радиомолчание. Найди укромное место для посадки и снижайся. После приземления — ничего не включать. Только климат-контроль.
— Будет сделано, Лиза…
Спешно покинув каюту, я направилась в лазарет. Дядя Ваня орудовал манипуляторами над Марком, обрабатывая две алые раны в его левом боку. Марк лежал с закрытыми глазами — бледный, словно сама смерть. Грудь его слабо вздымалась и опадала.
— Как он? — негромко спросила я.
Не отрываясь от процесса, дядя Ваня прожужжал:
— Хорошо, что сразу сделал инъекцию, а то не довёз бы. Два осколка в лёгком, много крови потерял, но жить будет — бронежилет спас. Вошли неглубоко. Пневмоторакс уже снял, сейчас заканчиваю с дренажом. И надо влить гемодинамику… Кстати, принеси, пожалуйста, термос. Там, в холодильнике, на нижней полке.
Старик неопределённо махнул манипулятором, а я распахнула дверцу холодильной камеры. Из освещённой полости повеяло холодком, и лёгкая дымка поползла над полом. Выудив серый металлический цилиндр на свет, я хлопнула дверцей и вернулась к операционному столу.
— Спасибо, Лизуня. — Дядя Ваня принял из моих рук ёмкость. — Тебе нужно отдохнуть, я позабочусь о нём.
— Ладно, деда. Но помни — я слежу за тобой…
Хлопнув его по металлическому боку, я понуро побрела в свою каюту, сбросила с себя экипировку, выудила наконец из утомлённых глаз тактические линзы и завалилась на кровать. Тело гудело, готовое хладнокровно выполнять отточенные движения, а разум мой, настигнутый встречной волной, жаждал отдыха. Меня почти сразу сморила какая-то тягучая полудрёма — даже не сон…
… Стояла жара, беспощадное белое солнце выжигало покрытую трещинами почву, из которой тут и там робко пробивались сухие корявые ростки мёртвой растительности. Я полулежала в сиденье кабриолета, забросив ноги на лобовое стекло, а Марк одной рукой расслабленно вёл машину по абсолютно пустому, прямому как палка шоссе. На нём была пёстрая гавайская рубашка, на носу темнели солнцезащитные очки, а волосы его трепал южный ветер. Он повернулся и сквозь свист и шум прокричал:
— Как думаешь, до заката доберёмся?!
— Конечно, доберёмся! — машинально ответила я. — Разве было когда-нибудь, чтобы мы не успевали?
Я понятия не имела, куда мы едем и куда должны добраться, но это было неважно — ведь мы всегда справлялись. Справимся и на этот раз.
— Один момент, мне надо отлить, — сказал Марк и заворочался, а кабриолет замедлил ход.
— Мог бы и молча всё это сделать, — фыркнула я. — Я надеюсь, ты хотя бы отойдёшь за куст?
— А зачем? Ты хоть наконец мужчину увидишь, в первый-то раз в жизни, — сострил он. — Что естественно — то не безобразно!
Машина, поднимая пыль, сползла на обочину и остановилась. Марк, не открывая дверь, ловко выпрыгнул наружу и взбежал на высокий придорожный холм. Приложив руку ко лбу, он несколько секунд всматривался вдаль, словно заправский морской волк на палубе корабля, а затем скрылся за насыпью.
В уходящем вдаль полотне дороги, словно в зеркале, отражался знойный, вибрирующий в причудливом ритме воздух. Он плыл, извивался и перетекал из одной формы в другую, подобно восточной красавице из старых сказок. Зрелище было завораживающим, и я не могла оторвать взгляд от вечного движения этого горячего духа пустыни, от обжигающего дыхания её песков и чуждого этому месту асфальта.
Шли тягостные минуты, а Марка всё не было. «За это время можно было дойти до самых лавовых полей и вернуться», — думала я. — «Он что там, присесть решил, среди камней?»
Покинув машину, я стала взбираться на холм, на кромке которого пару минут назад стоял Марк. На вершине я остановилась. Передо мной открылся раскалённый оранжевый океан, раскинувшийся в бесконечность — покрытая волнами дюн голая пустыня без единого признака жизни. Вдоль барханов ветер без устали гнал песок, подбрасывая его в небо и закручивая в пылевые вихри, убегающие прочь, за горизонт. Марка не было.
— Марк! — позвала я. — Хватит прятаться!
По песку пробежала рябь, в лицо повеяло прохладой, но никто не отозвался. Бездонное одиночество сдавило сердце тисками, я набрала в воздух лёгкие и что было силы закричала:
— Марк! НЕ УХОДИ!
— Не уходи… — прошептала я и открыла глаза.
Было темно и тихо, корабль покоился на месте, и лишь тускло горела синеватая лампочка ночника. Я взглянула на часы — стояло раннее земное утро. Голова раскалывалась, как это обычно бывало на следующий день после «Персистенса» — и это только начало. Порой окончательно прийти в себя после этой гадости я могла лишь через неделю-полторы.
Я наскоро оделась и вышла в коридор, чтобы проверить раненого. Заглянув в приоткрытую дверь, я увидела его — заметно порозовевший, он сопел теперь в койке, накрытый одеялом из серой овчины. От сердца отлегло, я вернулась в свою каюту и наконец позволила себе принять душ.
Мимолётный взгляд в окно выхватил заснеженные деревья и непролазные сугробы. Судя по всему, Надюша всё-таки нашла неплохое место, где и спрятала корабль…
Горячая вода расслабляла, смывая свинцовую тяжесть с уставшего тела. Наверное, нет ничего лучше, чем просто постоять под потоком нежной, ласковой воды… А потом, конечно же, съесть что-нибудь, чтобы порадовать желудок. Я вспомнила принесённый Марком со станции жареный палтус, бесконечно далёкий и столь же бесконечно вкусный — таким он казался мне сейчас, когда живот ворчал, требуя себе занятие…