— Да, — кивнул арестант. — Я рассчитывал на то, что путь Кураторам и их Эмиссарам на Ковчег будет заказан благодаря Созерцающему, а попытка сблизиться с Ковчегом закончится для вражеского корабля крушением, как это было с нашим первым межзвёздным буксиром с земными гостями на борту… По крайней мере, я на это надеялся. Иначе какой смысл идти на переговоры, если можешь просто взять силой то, что тебе нужно? Но я просчитался…
Болезненно зажмурившись, генерал шумно выдохнул. Пнул ногой что-то невидимое. В зале никто не дышал, все ждали продолжения.
— Под занавес недолгих переговоров, — бормотал Крючков, — произошло то, о чём я впоследствии сожалел, как о своём самом большом жизненном просчёте. Эмиссары — или один из них, сказать наверняка не могу — буквально без стука зашли ко мне в голову… Они просто взяли мои мысли с полки… — Подсудимый провёл рукой по покрытому испариной лицу, будто стирал с него невидимую паутину. — Вытащили оттуда информацию о расположении и устройстве нашей колонии, её численности и защищённости, об агентурной сети «Опеки»… Пока один из близнецов монотонно перечислял цифры, имена, должности и связи, известные только мне, я осознавал своё полное, абсолютное поражение… — Крючков стоял, сжимая и разжимая кулаки — жалкий, сгорбленный, такой, каким его никто и никогда не видел. — Сам того не желая, я слил всё! Я просто… отдал им всю структуру разветвлённой сети, включая самых ценных агентов в верхах, одним из которых был Рихард Фройде, замминистра Медицины Сектора… Да, именно он потом сыграл ключевую роль в моём падении. Но с того самого момента Фройде оказался под плотным наблюдением землян. Его вели, подкидывали разную дезу, которую он затем передавал в центр — но я уже знал, что всё это просто радиоигра…
— Вы убили адмирала Дегтярёва, чтобы скрыть ваш собственный просчёт? — спросил Матвеев.
— Никак нет. — Крючков покачал головой, впервые за всё заседание опустился прямо на пол и устроился поудобнее, скрестив ноги. — Дегтярёв так и не узнал о случившемся. Перед моим отбытием один из Эмиссаров сообщил о том, что им непременно станет известно, когда я получу артефакт и буду готов к обмену. Очень доходчиво сообщил… — Генерал обхватил руками плечи, устремив стеклянный взгляд внутрь себя. — Вернувшись на «Аркуду» с информацией к размышлениям, я осознал безвыходность своего положения. Я понимал: единственным вариантом остаётся пойти на сотрудничество с этой грозной силой, а затем постараться выиграть от него по-максимуму — и об этом я прямо сказал Дегтярёву. Я изложил ему предложения Эмиссаров, а он ответил: «Всё что угодно — но без землян». Он и слышать не желал о вхождении Ковчега в Конфедерацию, потому что считал руководство Сектора лицемерными дельцами, чьи обещания не стоят бумаги, на которой написаны… И тут он был прав, конечно. Но он не мог поверить в то, что земляне больше ничего не решают у себя дома — за исключением хозяйственных вопросов о том, кому жить на подотчётной территории, а кому — умереть… Дегтярёву была неведома сила Эмиссаров, потому что сам он с ней никогда не сталкивался.
— Тогда зачем вы посягнули на его жизнь? — хмуро поинтересовался Матвеев.
— Так было проще всего. Я отлично знал нрав Дегтярёва, его упрямство и закостенелость. Времени на уговоры не было, признаться в собственной несостоятельности я не мог, а оставшаяся часть артефакта должна была «всплыть» в самое ближайшее время. Я не придумал ничего лучше, кроме как избавиться от Дегтярёва поскорее — физически. Мы с соратниками решили убить адмирала без затей, а затем продвинуть на его место моего хорошего друга вице-адмирала Горячева… Мы отравили адмирала ядом по старинному рецепту, а Янов помог замаскировать всё это под обычный инфаркт. Горячев занял место адмирала, а заодно — кресло председателя Совета, а затем мы разработали и представили широкому вниманию фальшивый план по самоизоляции Ковчега, который предусматривал ликвидацию «Опеки» — уже настоящую, за ненадобностью… Мы не хотели, чтобы кто-то вставлял палки нам в колёса — уж больно преданные своему делу люди работают в разведке…
— Вы решили отобрать у нас глаза и уши, — заметил Матвеев. — Ослепить колонию и сделать её беззащитной.
— «Опека» — это атавизм, — махнул рукой Крючков. — Человечество уже достигло совершеннолетия, а скоро оно вообще изменится до неузнаваемости… Впрочем, речь не о том… Что касается недостающей части артефакта, она попала в руки «Интегры» — неуловимых террористов, которые всё это время умудрялись прятаться и от всемогущей Галактической Службы Безопасности Конфедерации, и от вездесущей, но уже треснувшей по шву «Опеки»… И здесь сыграл фактор Волковой.
Соседка снова сжимала моё запястье. Не для успокоения — это был спазм, её рука дрожала, как у человека в лихорадке. Она смотрела не на Крючкова, а на меня, и в её глазах, помимо ужаса, читалось что-то новое: леденящее профессиональное любопытство инженера, наблюдающего, как трещит плотина под чрезмерным давлением. Она видела, как слова Крючкова, словно кислота, разъедают и без того зыбкую почву подо мной.
Крючков взглянул на меня, и я вновь спряталась за квадратными плечами Кира Фролова.
— Мы знали про Елизавету Волкову всë, у нас был прямой доступ к данным ГСБ, которая взяла авантюристку в оборот сразу после инцидента в поезде. «Опека» зорко следила за перемещениями незадачливой контрабандистки — и в ходе путешествия на Пирос, и по возвращении в Москву, и во время перелёта в Каталонию… Кто-то, правда, решил смешать наши карты, и на Волкову вышли вооружённые оперативники под руководством одного из Эмиссаров — сначала по пути из Москвы в Испанию, а потом и в самом Порт-Лигате. Но удача была на твоей стороне… Ты ведь меня слышишь, Волкова? — без единой ноты ехидства вопросил генерал. — Слышишь. Прячешься… В продолжающейся погоне за упущенным артефактом наша героиня спешно отбыла с Земли на астероид в компании капитана Толедо и своего знакомого по лаборатории…
— Именно они помогли нам в штурме Аскания, — утвердительно кивнул полковник Матвеев.
— Совершенно верно. И поэтому она здесь. Ведь хороший инструмент лучше держать поближе к себе — мало ли, когда он может пригодится вновь? — Крючков криво ухмыльнулся одним уголком губ. — Сражённая в поединке с лютым врагом из «Интегры», Волкова истекла бы кровью, но этого не случилось… Она ведь так и не поблагодарила вас, полковник?
Матвеев промолчал. Я же, наконец, набралась смелости вылезти из прохода и уселась на скамью. Вот он — смотрит на меня. Я прислушалась ко внутренним ощущениям. Ничего подозрительного, всё в пределах нормы.
— Оправившись от ранения, — тем временем продолжал арестант, — Елизавета Волкова попыталась адаптироваться к жизни на новом месте и даже устроилась на работу. Но в какой-то момент сам хозяин этого места проявил к ней интерес. Используя одного из своих последователей, Созерцающий выманил чужеземку в пещеры и удостоил её личной встречи — чего даже с коренными жителями Ковчега не случалось уже очень давно. С простыми же смертными, не облечёнными властью, такого не было ни разу… О чём же вы там шептались, Волкова? Кажется, теперь мы уже точно об этом не узнаем… Да, впрочем, это и неважно. Важно то, что из инструмента Волкова превратилась в обузу, в отработанный материал, и стала представлять опасность.
Слова «инструмент», «обуза», «отработанный материал» ударили в живот, как тупой нож. Не больно, а унизительно. Во рту встал горький привкус желчи. Это было правдой — я чувствовала это в каждом шраме, в каждой пустоте, где должно быть воспоминание. Они взяли что-то цельное, живое — и сточили до состояния удобной отвёртки, а теперь хотели просто выбросить. И этот человек в центре зала говорил об этом так, будто обсуждал утилизацию старого аккумулятора.
Прежде чем я успела что-то сказать, моя соседка поднялась, и её лицо было не просто злым — все эмоции на нём были стёрты многократным повторением одного и того же кошмара.
— Инструмент? Отработанный материал? — её тихий голос прорезал тишину, как стекло, она посмотрела на Крючкова, а затем обвела взглядом весь зал, все эти маски, которые смотрели на неё. — Вы все тут такие… чистые. Нашли виноватого, вынесли приговор. Для вас эта игра окончена. А я, когда выйду отсюда, пойду в нашу комнату. Сделаю ей укол, который не лечит, а просто отодвигает вспышку страха на несколько часов. Потом я буду слушать, как она снова и снова спрашивает, кто я… Проверять, не стёрла ли она шпаргалку во сне… И снова объяснять. Снова и снова… Смотреть на этот… этот чистый, пустой ужас в её глазах, когда она… видит меня впервые. А я… я должна снова и снова представляться: «Я Софи. Ты в безопасности». Ложь. Никто из нас не в безопасности. Мы просто отбываем заключение в разных камерах.
Она повернулась к Крючкову, глядя сквозь него, словно в какую-то точку в прошлом.
— Вы даже не украли у неё память… Вы просто разбили её, как хрустальную вазу в суете, когда ваши игры стали важнее одного сломанного человека. И теперь виноватых уже нет, есть только осколки. И я… — Голос её дрогнул, но она не заплакала — казалось, она забыла, как это делается. — Я теперь каждый день хожу по этим осколкам босиком. И собираю их в тряпочку, потому что больше некому. Потому что кто-то должен помнить, какой она была *до*, даже если она сама никогда уже не вспомнит… Так что не увлекайтесь речами про «отработанный материал», генерал. Вы тут все — хирурги, которые так увлеклись операцией на сердце, что не заметили, как пациент истёк кровью из пореза на пальце.
Толедо села. Тишина в зале была звенящей — казалось, она сейчас лопнет, как струна. Крючков некоторое время помолчал, потом глубоко вздохнул и нарушил эту тишину. Когда он заговорил, казалось, зал вздохнул с облегчением.
— Я мог бы отдать приказ — и её бы схватили, вывезли на глайдере подальше и сбросили на скалы, — произнёс Крючков. — Тело никто и никогда не нашёл бы. Наверное, нужно было так и сделать… Но мне всё не давал покоя один вопрос: что же в этой полумёртвой беженке, в этом обломке с окраины цивилизации, увидел Он? Чем обусловлен мимолётный, но личный интерес Созерцающего? Что же в ней есть такого, что привлекло его внимание? Не ко мне, не к Горячеву, не к Совету… Этот вопрос пересилил все риски, и я решил встретиться с ней лично…
Острые штыки глаз впивались в меня, погружались всё глубже в подсознание. Напряжение на его лице росло, но глаза его уже не лезли из орбит. Он осваивался с нашей новой связью, со своими возможностями.
«И Я ПОНЯЛ ВСЁ, КОГДА ТЕБЯ ПРИВЕЛИ В ЭТОТ САМЫЙ ЗАЛ», — вновь включился белый шум в голове — размеренный и гипнотизирующий. — «ТЕПЕРЬ МЫ С ТОБОЙ ПОКАЖЕМ ИМ СИЛУ. НАСТОЯЩУЮ, НЕВИДАННУЮ, УБЕДИТЕЛЬНУЮ. Я НЕ ЗНАЮ, КАК, НО ТЫ ЗАСТАВИШЬ ИХ ПРИНЯТЬ СВОЁ БУДУЩЕЕ. У МЕНЯ ЗАКОНЧИЛИСЬ ДОВОДЫ ДЛЯ ЭТИХ ЗАБЛУДШИХ ОВЕЦ, ПОЭТОМУ НАСТАЛ ТВОЙ ЧЕРЁД».
— Ты вошла, и я отчётливо почувствовал это, — произнёс он вслух, борясь с внезапной одышкой. — Следы. Отметины, оставленные Эмиссаром, связь между нами. Ты научилась чувствовать её. Ты слышишь мои послания, верно?
Веки мои опустились сами собой. Вновь оранжевое пятнышко замерцало во тьме — пульсирующее сердце среди дышащей холодом синей пустоты. «Неужели это всё реально? Даже если так — ты, Крючков, ничего не сможешь доказать! Всё, что ты говоришь — бредовые галлюцинации для этих людей. Здесь собрались технократы, люди науки, они не поверят в телепатию и сверхспособности, как ты ни старайся!»
— Я не знал, что будет, если тебя убить здесь, — говорил Крючков. — Поэтому я отправил тебя подальше — туда, откуда ты не вернёшься… Что могло ждать тебя на Пиросе? Пуля от землян или укус чудовища, которыми кишела несчастная планета, ставшая репетицией новой войны? Мне было плевать. Я обязан был аккуратно удалить тебя отсюда, как раковую опухоль. И лишь два обстоятельства похоронили мои планы… — Крючков шумно вздохнул, оранжевое пятно колыхнулось и опало. — Внезапное бегство замминистра Фройде из столицы перед самой второй волной… Старый хитрый лис почуял охотников, которые шли по его следу, и решил переметнуться к повстанцам, выбросив карьеру, легенду и рискнув жизнью… И твоя поразительная живучесть, Елизавета Волкова. Живучесть, которой позавидовали бы сами тараканы.
«Так значит, это я сломала все твои планы только тем, что выжила?!»
— От таракана слышу! — выкрикнула я на весь зал, и холодное эхо подняло мой возглас к потолку. — Ты здесь самый главный таракан — подлый, хитрый и властолюбивый! Ты идёшь по головам, прикрываясь высокопарной демагогией, и каждый для тебя — всего лишь разменная монета! Если кто и использовал меня в своих грязных играх — так это ты!