— Сообщество людей превратили в атомизированную массу, — произнёс он. — В человечину. Но грустная ирония в том, что вчерашним капиталистам всего этого мало. Контроль над поведением и даже над самими людьми стал уже пережитком прошлого. Неокапитализм исчерпал себя, и теперь элиты захотели получить власть над единственным, что было им ещё неподвластно — над человеческими душами. Они решили, что человечество созрело к пост-антропологическому переходу в пост-неокапитализм… Ты, наверное, спросишь — в каком виде случится этот переход?
Заданный вопрос повис в воздухе без ответа — Матвеев лишь повёл могучими плечами.
— Этого не произойдёт, — словно топором отрубил Крючков. — Структуру мира, в котором существует и живёт Конфедерация, выстроили люди, считающие себя гениальными, неимоверно сильными и хитрыми. Практически богами. Но на деле — это всё те же карманные воришки, навсегда застрявшие во власти своего младенческого хватательного рефлекса. Ещё и ещё… Больше и больше… Хватать всё, что попадётся под руку и заталкивать в пасть… Жалкие, примитивные обезьяны!
Генерал презрительно фыркнул и сплюнул на пол.
— Жадность — это свойство людей старого мира, — сказал Матвеев. — Это пережиток времён, когда человек был обделён, а потому жаждал бо͐льшего.
Из задних рядов, сквозь маску, прорвался сдавленный, хриплый голос:
— Да он просто безумен!
Матвеев резко обернулся, но Крючков остался невозмутим.
— Тогда как ты, Матвеев, объяснишь поведение людей, которые уже имеют в кармане полмира, но им всё мало? — вопросил Крючков, задрав брови. — Что это? Психическая болезнь? Врождённый дефект homo sapiens? Неотъемлемая часть человека как вида?
Тишина в зале была звенящей, всё внимание было обращено к оратору.
— И вот мы вступаем на неизведанную территорию, правда, полковник? — ехидно полуспросил Крючков. — Все эти побасёнки про «новый мировой порядок», все эти гениальные планы подчинения, виртуальные миры и даже хитрые искусственные эпидемии — они все про одно. Про деньги, которые им никогда не потратить, и про господство над такими же, как и они — жадными убогими плебеями, но только чуть победнее… Даже сейчас, искусственно продлевая себе жизнь на десятилетия, их фантазии хватает только на то, чтобы жрать в три горла и поплёвывать сверху на тех, кого они поработили. Их жирные холёные дети, утопая в собственной никчёмности и бесполезности, гибнут от переедания и передозировок, а сами они называют своё копошение в дерьме «властью». — Крючков презрительно скривился и изобразил в воздухе кавычки. — Они даже не понимают, для чего всё это делают — это просто агония медленно умирающих глистов.
— Справедливая власть возможна, — неуверенно возразил Матвеев. — В истории есть масса примеров…
— Оставь эту благостную чушь! — Крючков раздражённо махнул рукой. — Это местечковые исключения из общего правила. А уж мировое правительство возможно только в одной форме — в виде жадной и бесчеловечной надстройки над рабами. Но это не власть — это господство. И все свои проблемы и задачи господа решают только одним способом. Войной. А в их глобальном мире больше нет государств и войн между государствами, а значит незачем думать — просто покупай ластик по вкусу, стирай всё, что не нравится и рисуй заново!
Острые черты его лица исказила ухмылка, полная горькой иронии.
— Ты, неудачница… — Через зал он уставился на меня водянистыми глазами, и по спине моей пробежал холодок. — Да, ты. Волкова. Осмелилась прийти сюда без маски? Это вызывает уважение… Ты ведь была на Пиросе и видела всё это… Эту репетицию.
— Репетицию… — едва слышным эхом повторила рядом со мной русоволосая девушка.
— Неужели тебе хоть на секунду не приходила в голову мысль о том, — продолжал Крючков, — что выведенный из симбионтов вирус человеческого бешенства — всего лишь очередной инструмент господства? Твой друг был не единственным, кто выпустил вирус на свободу — были ещё два источника. Альберт Отеро просто оказался тем, на кого повесили всех собак — наивной пешкой, которая упёрлась в конец поля и вдруг поняла, что это чужая доска, и на ней нельзя чудесным образом переродиться в фигуру посолидней… Да, это была лишь проба пера, обкатка новой военной технологии, которую уже готовятся испытать на следующей жертве. Получилось неплохо — теперь в качестве бонуса можно заселить выморочные земли заново, устроить там очередное «экономическое чудо», а заодно потуже набить фантиками и без того распухшие карманы…
Крючков развёл руки в стороны, изображая объёмы карманов, о которых говорил.
— Сколько работы предстоит могильщикам, застройщикам, энергетикам! — распалялся он. — Сколько желающих отдадут последнее, чтобы переселиться на опустевшие земли! Экономический бум — как после двух мировых войн вместе взятых! Огромные возможности для заработка и развития! Надо только подождать, пока заражённые передохнут от голода, а потом подмести мусор… Но в конечном счёте все эти жалкие потуги и яйца выеденного не стоят. Это — старое дерьмо, завёрнутое в новую обёртку, это никакое не развитие и не прогресс. Дай людоеду вилку и ложку — будет ли это прогрессом?
С видом пресытившегося кота экс-генерал покачал головой, выдержал театральную паузу и продолжил:
— Нет. Человечек органически неспособен к прогрессу. Всё, чему он научился в совершенстве — это истреблению себе подобных. Только это отличает его от животных, и настоящий прогресс находится вне рамок человеческой логики. Когда мы привезли на Землю астат-водородники и варп-врата, мы ждали от них развития, но… Логику развития можно унаследовать только извне, она недоступна тупым, жадным, лысым обезьянам с загребущими лапами.
— Правильно я понимаю, что вы вступили в сговор с чужаками из презрения к людям как к виду? — уточнил Матвеев. — Из-за презрения к себе подобным?
— Я увидел возможность настоящего развития, — ответствовал Крючков, прищурившись и сдвинув брови. — Мне показали, что там, за дверью в большой мир… Да, там есть хищники, но там мы сами можем вырасти в хищника вместо того, чтобы… доедать мох со стен нашей стерильной банки… Я увидел новую логику, недоступную человеку. Эти Кураторы, в своём развитии стоящие на несколько ступеней выше человека, готовы были дать её нам буквально даром! Вот только в отличие от обезьян с Земли, я знал, что с ней делать. Я уже почти заключил с ними договор, я был в шаге от успеха!
— С теми, кого отгонял от Ковчега хозяин этого мира, Созерцающий, нельзя заключать договор, — нахмурился полковник. — Вы пошли против его воли и решили поиграть с огнём! Решили поиграть в бога!
— Да с чего ты взял, Матвеев, что он бог?! — взорвался генерал. — И уж тем более, с чего решил, что способен понять его мотивы?! Ты, дуболом, и собственную жену через раз не понимаешь! Как не понимаешь и тех явлений, с которыми мы имеем дело сейчас, в двадцать втором веке! Я воочию видел, что могут слуги Кураторов, эти конструкты-псионики…
Взгляд генерала затуманился, обратился внутрь — он вспоминал что-то страшное и величественное.
— Им не нужна пропаганда или реклама, — глухо бормотал он — и его голос стал слишком ровным, почти монотонным, будто он проговаривал заученный чужой текст. — Им не надо вставлять в твою голову какие-то дрянные разъёмы. Им даже не нужно подходить к тебе. Они просто вдевают в твоё сознание свою руку, словно в перчатку, и делают тобой что угодно. И это всего лишь слуги, создания, порождения. А теперь представь… на что способны их хозяева…
Через весь зал Крючков вновь пронзил меня леденящим душу взглядом. Белые глаза его округлились, выпучились, так и норовя выскочить из орбит, а вены на лбу вздулись от напряжения.
Между нами не было звука, но в центре моей головы вспыхнула белая точка, как короткое замыкание. И из неё хлынул поток. Не слова, а сгустки образов: искрящаяся чернота костюма под огромными солнечными очками, вкус ржавого металла на языке, чужое чувство ледяного восторга. И сквозь этот шум пробивался назойливый, вибрирующий тон, складывающийся в мыслеформу.
«УСЛЫШЬ МЕНЯ! ДАВАЙ ЖЕ!» — генерал Крючков, не размыкая губ, пронзительно свистел в моей голове — нарастающим белым шумом, заглушающим всё остальное: — «ДАВАЙ ЖЕ! ЧУВСТВУЙ! Я ЗНАЮ, ТЫ ТОЖЕ ЭТО МОЖЕШЬ! ПУСТЬ ПОКА И НЕ УМЕЕШЬ!»