Судья вновь обернулся к залу и твёрдо поставленным голосом сообщил:
— По результатам декомпозиции слепка сознания подсудимого был установлен факт переговоров с представителями как недружественной Ковчегу Конфедерации, так и враждебной внесекторальной цивилизации «Кураторы», чьи действия классифицированы как перманентный акт агрессии. С целью подчинения Ковчега Конфедерации переговоры велись в обход Совета, тайно…
— Вы так ничего и не поняли, — тихо произнёс низложенный генерал.
— Резюмируя все имеющиеся факты, — продолжала безликая голограмма, не обращая внимания на Крючкова, — суд признал подсудимого виновным в измене, сговоре с вероятным противником, пренебрежении человеческими жизнями, подлоге, злоупотреблении служебным положением в составе преступной группы. Вследствие деяний подсудимого погиб старший офицер флота и глава Совета, а прямой приказ подсудимого привёл к гибели двух младших офицеров — Агаты Скворцовой и Архипа Конькова.
Плащ колыхнулся, фигура вновь повернулась к световому столбу.
— Подсудимый, признаёте ли вы свою ответственность за гибель вышеозначенных людей?
— Я слышал список. — Его голос был ровным, без раскаяния.
— Имеете ли возражения по существу?
— Возражения? — он чуть склонил голову. — Против чего? Вы же уже всё решили.
— Сегодня мы собрались здесь для того, — продолжала голограмма, обращаясь к публике, — чтобы подсудимый донёс до присутствующих свой последний довод. Подсудимый имеет право на свободное изложение своих мыслей и на диалог с любым, кто решит показать своё лицо. Всё сказанное здесь будет занесено в протокол, подвергнуто обработке и опубликовано в судебном архиве Информационного Пространства Ковчега.
Голограмма сделала широкий жест, обводя помещение рукой, и бесследно растворилась. Десятки людей в зале сидели неподвижно — они ждали первого, кто поднимет голос против обвиняемого. Кажется, Крючкова не на шутку боятся даже сейчас, когда он совершенно беспомощен.
— Я буду говорить от имени людей, — наконец кто-то спереди сказал твёрдым басом, и тёмный широкоплечий силуэт возник перед световым столбом. — Полковник Матвеев, честь имею.
Силуэт снял маску с лица. Собеседники некоторое время мерили друг друга взглядами, а люди затихли, перестали даже дышать.
— Иронично, — прохрипел подсудимый. — Подчинённый собирается подвергнуть остракизму руководителя. Кем вы меня считаете, полковник? Кто я для вас теперь?
— Вы — предатель и более не мой руководитель, — ответствовал Матвеев. — Вы тот, кто поставил под угрозу существование нашего общего дома.
— Да, ты так ничего и не понял, — вздохнул Крючков с напускным равнодушием. — Как и все вы. Потому что вы такие же, как и они там, снаружи. И вы хотите такими оставаться. Более того — у вас не хватает духу в этом признаться. Даже себе. Кишка тонка…
Шёпот пробежал по залу, прохладный ветер пронёс его вдоль скамей, и вновь стало тихо.
— Я чувствую надменность в ваших словах, — спокойно сказал Матвеев. — Вы отделяете себя от сообщества, ставите себя превыше других. Почему?
— Чтобы ответить на твой вопрос, полковник, я должен начать издалека, — пространно произнёс арестант. — Мы с тобой, Матвеев, учились в одной школе, в параллельных классах. Вместе заканчивали Академию. Из политэкономии ты должен помнить о том, что любая построенная человеком общественная система определяется объектом, который в этой системе присваивается. Помнишь?
Матвеев промолчал, а Крючков снисходительно покачал головой и продолжил:
— Так вот. Когда-то давно на Земле рабовладение, где объектом был раб, уступило место землевладению. А оно, в свою очередь, породило капитализм — отчуждение уже не урожая, а результатов всякого труда. Как известно, все эти системы присвоения — банальная преступность, хоть и очень хорошо организованная. Каждая из них в свою пору казалась их выгодоприобретателям безупречной, но каждая рано или поздно заканчивала свой век на обочине истории колёсами кверху…
Запертый в световом столбе человек был невозмутим, будто не суд шёл, а лекция, где он постепенно входил в привычную для себя роль преподавателя.
— Капитализм тоже закончился, — вещал генерал. — И закончился тогда, когда изъятию у людей подлежал уже не результат их труда, а они сами. Уже не в качестве рабов, нет. Их целеполагание, поведение, чувства. Три величайших изобретения двадцатого века — компьютер, интернет и социальные сети, — созданные для контроля над поведением людей, сформировали неокапитализм, который окончательно утвердился с появлением четвёртого изобретения — нейроинтерфейса. Вот он-то, наконец, и позволил присвоить чужие тело и разум… Инструмент окончательного отчуждения. Добровольного рабства, которое продают как свободу… Ты сам заплатишь за верёвку, на которой тебя повесят, но перед этим поставишь лайк под сгенерированным видео своей казни… Сколько идиотов уже зашили себе в головы эту дрянь?
Взгляд его бесцветных глаз миновал массивные силуэты офицеров, солдат и рабочих, их плечи и скрытые за масками лица, и обратился прямо на меня. Взгляд беззлобный и будто бы полный мимолётного сожаления — как сожалеет человек о поломке электроприбора, выбрасывая его в мусорное ведро. Напряжение в воздухе росло, арестант сверлил меня глазами и морщил лоб, а я зажмурилась и вновь принялась изучать странное оранжевое пятно. Пропитываться размеренной пульсацией его сердца, оглядывать незримую связующую нить. Я пыталась понять, что это такое.
— Антон Савельевич, — произнёс Матвеев, — вы поднаторели в политэкономии и политической теории, но какое это имеет отношение к делу? К чему вы ведёте? Пытаетесь заболтать всех нас?
— Немного терпения, мой прямолинейный друг, — снисходительно усмехнулся Крючков. — Антропологический переход к неокапитализму случился совершенно незаметно. Люди уже навсегда и безвозвратно поделены на элиту, которая живёт по две сотни лет, кушает мясо и дёргает за ниточки, и на живое сырьё для удовлетворения амбиций этой самой элиты… Крайняя нищета, жареные насекомые вместо еды и блаженное пребывание в красочных виртуальных мирах — вот, что уготовано всем, кто не входит в высшую касту. Часть населения Земли и окраинных миров всё ещё сопротивляется такому порядку вещей, но это ненадолго. Даже если они преуспеют сейчас, их дети всё равно отправятся в стойло — добровольно и с песней. И наш с вами подарок землянам — возможность межпланетных перелётов — лишь отсрочил неизбежное.
— Это противоречие между нашими обществами — одна из опор существования Ковчега, — согласно кивнул полковник Матвеев. — Мы не должны были уронить нашу родину в рабство — в любое, даже цифровое, — и стать такими же, как земляне. Глядя на человечество, мы не должны были забывать о том, что смотримся в кривое зеркало.
Крючков на мгновение задумался о чём-то. Затем обвёл взглядом тёмную сферу зала перед собой, будто пересчитывая присутствующих, пытаясь каждому заглянуть в лицо сквозь непроницаемую маску.
— Все вы, мои соотечественники, цените семью превыше всего, — наконец сказал он. — У тебя трое детей, Матвеев, и ты хорошо знаешь — пока у человека есть семья, лишить его человеческого обличья трудно… Но там, снаружи семья уже ликвидирована. Её объявили пережитком, подменив истинную связь — симулякрами в социальных сетях и культом гипертрофированного «я». Семья низведена до смешного анахронизма и кое-где даже запрещена — там, где это было возможно… Не мне тебе рассказывать — вспомни, что творится на обоих американских континентах, в этом цирке бесполых изуродованных псевдосвободой хохочущих каннибалов… Но даже там, человека превратили просто… в голодный, вечно неудовлетворённый рот. Лишили всего — земли, жилья, машины. Оставили только жажду потреблять, завидовать. Жажду жаждать… Какая уж тут семья?
Экс-генерал шумно вздохнул — казалось, его и вправду волновали судьбы чужих людей, живущих за десятки световых лет отсюда.