И голоса смолкли. Потому что добавить было нечего.
Слёз не было — они кончились. Я просто сидела во тьме и слушала, как где-то далеко, за стальной дверью, ревут и топочут те, кто когда-то были людьми. Их голоса сливались в один сплошной, монотонный гул, и в этом гуле мне слышались слова. Нет, не слова… Обрывки, интонации. Вот этот, сорванный в резь — он будто звал кого-то по имени. А тот, высокий, почти визгливый — смеялся. Они не просто выли — они разговаривали, и я… слышала в этом рёве и рыке знакомые голоса. Голос Рамона, когда он в последний раз пытался узнать меня и не смог. Голос Лео, когда он уходил к церкви. Голос Марка, который я уже почти забыла — он звучал в этом хоре так отчётливо, что я вздрогнула и открыла глаза.
Ничего. Только тьма и далёкие хрипы за дверью.
«Ты сходишь с ума», — констатировал голос в моей голове. Мой собственный — холодный, спокойный, как врач у постели очередного безнадёжного больного. — «Это нормально. Это этап. Сначала ты слышишь их голоса в шуме, а потом — в тишине. Потом ты начнёшь с ними разговаривать. А потом уже не сможешь отличить их от своих».
— Заткнись, — прошептала я.
Внизу раздался стон — сиплый, детский, вопросительный. Меня услышали — и я вовсе перестала дышать.
Зажмурилась. И перед глазами встала картинка — не из памяти, а из какого-то другого, невозможного мира. Алиса сидит на крыльце дедушкиного дома, а рядом с ней — я. Та, другая, которая умеет печь пироги и знает, на что у Алисы аллергия, а на что — нет. И мы смотрим на закат, и она спрашивает: «А завтра мы пойдём на батуты?» «Конечно», — отвечаю я. — «И в детский городок. А потом поедим что-нибудь вкусненькое». И она улыбается. И я улыбаюсь, и где-то на периферии этого невозможного мира стоит Марк, скрестив руки на груди, и смотрит на нас с какой-то странной, грустной гордостью.
Я открыла глаза и зажала рот руками — чтобы не расхохотаться. Не смех, а свистящий, приглушённый, лающий кашель вырвался из груди, который мне огромных усилий стоило задавить. Картинка была такой прекрасной и такой невозможной, что впору было признать: да, я сошла с ума. А на эту идиллическую картинку накладывалось ожидание. Я вслушивалась в эту тьму в ожидании выстрела, который принесёт облегчение, ведь тогда я буду точно знать. Тогда я смогу успокоиться и просто пойти вниз, к ним, потому что от меня перестанет что-либо зависеть…
Я давилась диким, беззвучным смехом, а слёзы наконец потекли по щекам — горячие, злые слёзы, которые было невозможно остановить…
И в этот момент я почувствовала движение воздуха. Не ветер, не сквозняк — просто прикосновение. Лёгкое, как дыхание спящего ребёнка, оно скользнуло по моей щеке — и исчезло.
Я замерла. Внутренние голоса смолкли разом, будто кто-то выключил их рубильником. Осталась только я — и это движение воздуха, которого здесь быть не могло.
Я подняла живую руку и медленно, как сомнамбула, провела ею в воздухе над головой. Пауза. Ещё одно движение — и кожа ощутила перепад температуры. Прохладный воздух шёл откуда-то сверху.
Я встала. Мехапротезы едва слушались, но я встала. Потянулась вверх, насколько хватило роста, и пальцы наткнулись на холодный металл. Решётка. Вентиляционная решётка под самым потолком. Я провела по ней ладонью, ощупывая крепления. Четыре точки. Небольшой люфт — болты закручены не до конца. Если рвануть, она соскочит с креплений — и тогда у меня будет несколько секунд, чтобы залезть внутрь.
Нащупав сбоку дверную ручку, я сориентировалась в пространстве, аккуратно взялась за прутья — и вдохнула. Выдохнула. Вдох, выдох… Ритм. Раз… Два… Три! Дёрнула что было сил.
Жалобно застонав, решётка осталась у меня в руках, но тут же пальцы предательски разжались, и железяка выпала, загрохотав по полу — со звуком, с каким на асфальт заваливается подъёмный кран.
Я почти физически ощутила, как внизу, во тьме, одновременно открылись глаза. Десятки, десятки глаз — они не видели меня, но они поняли.
Ногу — на ручку! Соскользнула… Ещё раз!
И тогда снизу пришли звуки. Шелестела одежда, тонко, неестественно и страшно хрипели голоса, топали маленькие башмаки.
Рывок! Я вновь вскочила на ручку двери, пальцы заскользили по металлу, и, оттолкнувшись, я повисла в прямоугольнике вентшахты, свесив ноги вниз. Вперёд, вперёд! Цепляясь руками за стенки, я втаскивала себя, а внизу кто-то схватил меня за штанину. Жуткое, суетливое дыхание десятков глоток заполнило закуток, в котором я только что сидела, а я отчаянно рвалась вперёд, в неизвестность, в чёрное жерло прямоугольного пыльного зева.
Спустя долгие секунды я лезла вперёд — так быстро, как никогда в жизни…
Я не знала, сколько ползла. Время в вентиляции потеряло свой смысл — были только металл под ладонями, пыль в горле и шелест — моей одежды, мехапротеза о стенки и жадных рук по стенам позади. А где-то впереди брезжил свет — не электрический, а тот, что падает сквозь окна, даже когда небо затянуто тучами. Я ползла к нему, как насекомое, как червь, как всё, что когда-либо стремилось выбраться из тьмы.
Решётка с той стороны поддалась сразу — я просто толкнула её плечом. Грохнувшись о бетонную стену, она повисла на петлях и застыла, а я, не глядя, вывалилась в пустой коридор. Из-за поворота доносился шум ливня, смешанный с надсадными воплями — там была та самая решётка, которая отделяла эту часть школы. Значит, Алиса была здесь. Но где она теперь?
Постояв немного у стены, я осторожно пошла дальше в темноту, прочь от звуков, от ветра и дождя. В окнах, выходящих во двор, мелькали смутные тени — в том крыле школы было неспокойно. Я жалась к стене, подальше от окон, и в какой-то момент услышала звук. Не шаги, не хрипы — тихое, монотонное бормотание, что доносилось из-за едва приоткрытой двери в конце коридора.
Я замерла. Сердце пропустило удар и заколотилось в самом горле.
— … и тогда папа сказал: «Сиди тихо»… И я сидела… Долго… — Бормотание стало совсем неразборчивым, а я на цыпочках пробиралась к двери, отказываясь верить своим ушам и тому, что осталось от разума. — … тут темно… Я боюсь темноты… Я всегда боялась темноты, но папа говорил, что если бояться вместе с кем-то, то уже не страшно… А я одна… И ты молчишь… Правильно, мишка, лучше молчи… Они не должны тебя услышать…
Замерев у двери, я никак не решалась войти. Я боялась увидеть её лицо в этот момент — лицо ребёнка, который снова поверил — и которого снова бросили.
… — если они не услышат, они не найдут…
Собрав себя в кучу, я толкнула скрипнувшую дверь — и увидела Алису, сидящую прямо у двери. Она вскинула голову — и в её огромных глазах, тёмных от недосыпа, вспыхнула надежда, смешанная с недоверием. Она не бросилась ко мне — замерла, прижав к груди медведя, и смотрела так, будто до конца не понимала, кто перед ней — я или уже ходячий труп.
— Это я, — просипела я. — Настоящая.
И она сорвалась с места — ко мне, в меня, вжимаясь всем телом, обхватывая руками, вцепляясь в мокрую, грязную, провонявшую смертью одежду.