Узоры на стене передо мной растворились, и вспыхнуло полупрозрачное голографическое полотно, на котором гигантскими чёрными буквами было написано:
«Аккуратнее, не подавись. Ты мне ещё пригодишься».
«Что за идиотские шутки?» — с раздражением подумала я. — «Кто это у нас тут такой юморист?» Я небрежно отпихнула оконечник, который с тихим жужжанием деликатно убрался обратно в стену. Огляделась, но никого не увидела. Надпись на полотне сменилась:
«Можешь не искать. Я на кухне, в биоконтейнере. Скажи-ка мне что-нибудь».
Я тупо таращилась на импровизированный экран. Слова рассыпались, исчезли, и буквы принялись выстраиваться в новый порядок:
«Ты что, окончательно голову отбила? Не узнаёшь старика?»
— Дядя Ваня? — глухо спросила я и недоумённо нахмурилась. — Что ты тут делаешь?
«Сторожу твой сон, что ж ещё? Отбиваю от ретивых принцев, которые тут ошиваются в попытках поцеловать спящую царевну».
— Каких ещё принцев? О чём ты? Как вообще ты тут оказался?
«Где твоё чувство юмора? Видать, хорошо тебя приложило… Ты ведь сама меня отыскала в пылу заварушки и притащила на корабль».
Точно. Кажется, я что-то вспоминала. Нечто мутное, бесформенное, будто чужой устный пересказ старинного фильма. Яростный вой ветра, стрельба, борьба и звенящие по железному полу ампулы и пузырьки. А ещё боль. Адская, нечеловеческая боль в животе…
Я машинально коснулась себя под простынёй, осторожно провела рукой по коже. Ощущение было чужим, непривычным — тёплым и пульсирующим. И боли не было. Некоторое время я таращилась на простыню и пыталась понять, откуда эти странные, новые ощущения. Кажется, придётся заново осваиваться даже с собственным телом…
— Значит, ты так и сидишь в своём ящике? — спросила я всё ещё хриплым голосом, оглядывая пустую комнату. — И как тебе там, в этой банке?
«Не жалуюсь, — загорелась надпись. — Переноску вовремя заряжают и заправляют глюкозой, регулярно обновляют кровезаменитель, так что мне вполне комфортно. К тому же, у меня здесь в каждому углу глаза и уши. Мне дали доступ к паре камер, но ты же понимаешь — где доступ к паре, там доступ ко всем…»
Я рефлекторно стрельнула глазами в угол. Там, под потолком, тускло светился красный диод камеры — полуслепой электронный зрачок, в который он смотрел своим сознанием. Дед, как невидимый паук, вновь сплёл паутину в центре этой стерильной банки. Старый плут даже без тела умудрялся проникать везде, где был хоть какой-то интерфейс.
Мне, впрочем, тоже нужно было постепенно осваиваться в окружающем пространстве. Вспомнив слова медсестры про мысленное управление палатой, я подумала:
«Поднять изголовье кровати».
С тихим жужжанием подголовник пополз вверх, и я приняла полусидячее положение. В голове вертелась уйма вопросов к старику, и я собралась было задать один из них. Но… Неосторожный вдох — и рвущий лёгкие кашель сдавил грудную клетку. Заходясь в приступе, я судорожно хватала ртом воздух.
«Неважно выглядишь, — заметил дядя Ваня. — Почти как я, только я хотя бы не перхаю, словно чахоточный».
— Не скажи, дед, — отдышавшись, слабо парировала я. — Меня по крайней мере ещё не разбил Альцгеймер… Но я ничего не помню, только какие-то обрывки, кусочки… Я уже почти готова списать это на начинающийся склероз… Где я нахожусь? Мы на Земле?
«Ты на Ковчеге, Лизонька. На том самом Россе, о котором сложили так много легенд и страшилок».
— И давно мы здесь?
«Сейчас двадцать седьмое февраля две тысячи сто сорок пятого… Месяц с небольшим ты провалялась в коме. Они уже успели проводить в последний путь твою бессмертную душу и готовились отключать от аппарата бренное тело. Не думали, что выберешься, а вот поди ж ты…»
Месяц… Целый месяц вычеркнут. Я выпала из жизни, всё пропустила… Всё? А что, собственно? Мир рассыпался на осколки? Кажется, что нет. Скорее, всё вокруг привычно крутится и вертится, и моё отсутствие никем не замечено. Люди плачут, смеются, рождаются и умирают. Бедные беднеют, богатые — богатеют, а планеты вертятся на своих осях и накручивают обороты вокруг звёзд.
Вот только какова моя роль во всём этом? Из фрагментов воспоминаний постепенно собиралась цепь событий, последним звеном которой было лицо моей Софи в кровавом мареве. Мой ангел пытался меня спасти, и ей это удалось… Милая Софи, где же ты сейчас?
И где «Книга судьбы», за которой я так долго гналась?
Я попыталась отделить от кровати одеревеневшие ноги, но они не слушались — вросли в матрас свинцовой тяжестью. Мехапротезы, обычно послушные, замерли мёртвым грузом. Спустя пару минут безуспешных попыток покинуть ложе стена беззвучно расползлась в стороны, и в помещение через разверзшийся прямоугольник вошла худощавая и неестественно высокая седовласая женщина с узким и добрым лицом. Белоснежной скульптурой возвышаясь надо мной, она участливо спросила:
— Как вы себя чувствуете? Ничего не болит?
— Всё на месте, всё в порядке. Даже та кошмарная рана… — Я вновь дотронулась до бока. — Её нет. Я полностью здорова. Если честно, я уже хочу куда-нибудь уйти, вот только тело со мной, кажется, не согласно.
— После месяца в горизонтальном положении это нормально, вам нужны постепенные нагрузки, — сообщила женщина, нажала пальцем на миниатюрный браслет, и в центре комнаты вспучилась объёмная голографическая проекция.