— Лиза, ещё не поздно всё исправить, — сказал Марк.
— Что?! Что я могу исправить?! — голос сорвался на крик, отчаяние забилось в груди. — Я ничего не исправлю, я всё потеряла! Я никого из вас не смогла спасти, вы все умерли и теперь бродите за мной по пятам! Я любила и до сих пор люблю вас всей душой, но я не могу так больше! Оставьте меня наконец в покое!
— Зачем ты так? — тускло обронила Элизабет Стилл. — Неужели ты ещё не поняла? Мы живы, пока ты нас помнишь.
— И что с той памятью, когда всё исчезнет?! — воскликнула я. — Когда исчезнет сама память?!
Ладонь легла на рукоять. Они там, внутри, за дверью. Улыбаются. Джей в нетерпении колотит по полу хвостом. Ведь так? Они же действительно там?
… — Я помню твои… Нет, не последние… Твои слова — ты сказала, что любишь меня, — шептала ночная тишина голосом Софи, роняя на спелые колосья солёные капли дождя. — Ты так долго молчала… Я уже не надеялась, но ты всё-таки сказала это…
Разве я говорила, что люблю тебя? Та, что это сказала, была безнадёжно далеко от меня. Нас связывала не любовь, а гравитация — но я больше ничего не вешу…
И в этот момент реальность дрогнула. Сквозь бархат вечного лета, сквозь шелест пшеницы прорвался звук. Не здесь, а там, вдали — я услышала её слезу. Горячую каплю — как она упала и разбилась на коже щеки невозмутимого, безмятежного, словно у покойницы, лица. И этот чужой, живой жар обжёг заледеневшую душу.
По волнам поля с глухим стуком барабанил дождь, но капля была всего одна.
… — А я… я не могу без тебя, — выдохнула она. — Я исчезаю…
… Что-то жарко и больно разорвалось в груди, и тысячей молний сверкнуло страшное осмысление: вернувшись домой, я останусь там навсегда. Дом — это конец, лёд, вечный сон без сновидений. И я больше никогда, никогда, никогда не почувствую эту рвущую душу на части боль, что зовётся жизнью. И не увижу ту, чья боль стала моей.
… Где-то снаружи, далеко-далеко, в тишине, нарушаемой лишь писком и дыханием аппарата, она сжимала мою руку в своих, и сквозь онемение до меня доходил отчаянный, живой жар её пальцев. Она словно чувствовала близость моего выбора и впивалась в мою ладонь, будто пыталась удержать меня от падения в пропасть своими хрупкими ногтями.
— Ты стала единственным миром, в котором я могу существовать, — шептала Софи. — Это ужасно… Но без тебя меня не станет…
… Если я отпущу её руку, она провалится в нашу общую бездну и разобьётся… И я поняла, что не могу её оставить, даже если это убьёт нас обеих, ведь её падение стало и моим. Разжав ладонь на медной ручке, я в безотчётном порыве развернулась, соскочила с крыльца и побежала. Во весь опор.
— Вот он, ответ! — прокатилось эхом по полю. — Не в прошлом, а в будущем! Не в покое, а в движении!
Я бежала, спотыкалась, падала и снова бежала — прочь от дома-ловушки, дальше и дальше, — а вокруг палящим пламенем разгоралась пшеница. И сквозь гул огня — едва слышно — прозвучал голос Марка:
— Беги, Лиза. Живи. Это и есть твоя месть.
Жёлтые колосья взрывались факелами, жар прожигал кожу, треск огня глушил весь трясущийся и дрожащий мир, и в его сердцевине был только один звук — её голос. «Я исчезаю…» А я бежала сквозь пламя и боль и думала только об одном: «Не отпускай, Софи. Я иду… Иду…»
Я слышала лай — он отдалялся, истончался, а на пороге дома, в самом сердце пожирающего всё пламени, стояла моя тень — та, что решила остаться. И её губы беззвучно повторяли знакомую, убаюкивающую мантру в такт моему безумному бегу: «Дочитаю… и пойду… Дочитаю… и пойду…»
Глава II. Лиловое небо
… Меня — моё сознание, душу и разум — выдернуло из сладкой пустоты и швырнуло обратно в свинцовый саркофаг плоти. Пришло ощущение — но не боль, а её полная, унизительная противоположность. Ледяной воздух ободрал горло, которое пыталось крикнуть, но выдало лишь сиплый, обдирающий хрип. В глаза ударил слепящий свет, а мир вокруг продолжал мелко дрожать, словно саму Вселенную знобило. Мучительно, постепенно размыкала я веки, мелкими порциями пропуская обжигающие с непривычки вспышки света.
Рядом никого не было. Тело пронизывал ритмичный, едва различимый вибрирующий гул, нарушаемый мерным и монотонным писком приборов.
«Где я? Почему всё дрожит и трясётся? Белый потолок… Сколько раз я видела его? Он преследовал меня, шёл по пятам, и стоило только проявить слабость — он разворачивался над головой и загораживал собою всё…»
— Где… я… — едва слышно выдавила я, и голос прозвучал чужим, хриплым шёпотом.
— Вы вышли из комы, — констатировал чей-то голос, и передо мной возникло прозрачное, бледное, острое лицо, спроецированное прямо на стене. Безразличные, сканирующие глаза пожилой женщины буравили меня. — Вы находитесь дома, на стационаре. Если вам что-то понадобится, умный дом управляется мысленно, всё интуитивно. Интерфейсная метка у вас на левом виске… Если понадобится уход, вы можете вызвать дежурную медсестру — я или моя сменщица придём в течение пяти минут. Настоятельно прошу не покидать кровать без санкции медперсонала и дождаться обхода… И да, по поводу тряски — не обращайте внимания, здесь всегда так. Землетрясение скоро закончится… У вас, возможно, есть вопросы?
«Вопросы… Какие тут вопросы? Прийти бы в себя…»
Я отрицательно мотнула головой. Лицо исчезло, а его место на стене заняли разноцветные узоры, плывущие сквозь пустоту — бессмысленный цифровой калейдоскоп для успокоения буйных психов. В воздухе царила приятная смесь синтетических ароматов — неопределённый освежитель воздуха, чистая постель, озоновая прохлада… и ничего живого. Сбоку от меня мерно пищал аппарат, из которого под простыню уходила дренажная трубка. Я попыталась набрать полную грудь воздуха, и не смогла — внутри что-то клокотало и хлюпало, словно в лёгких ворочался студенистый, чуждый ком.
Организм самовольничал. С усилием я приподнялась на кровати и огляделась вокруг. Округлая комната в светлых тонах источала футуристический блеск, стена плавно загибалась и переходила в потолок. Кровать, на которой я возлежала, занимала уютную нишу вдоль одной из стен, а больше в помещении кроме медицинского аппарата не было никакой мебели — лишь по стенам бесцельно переливались абстрактные проекции, бессмысленно плыли прозрачные мыльные пузыри, в гипнотическом танце вращались ленты Мёбиуса, наперегонки сквозь молочно-белое пространство ползали геометрические фигуры, заставляя кружиться и без того ватную голову…
Вибрация постепенно стихала, гул превращался в шёпот, и через минуту землетрясение сошло на нет — как и обещала медсестра. Только сейчас, пошевелив сухим, липнущим к нёбу языком, я почувствовала, как сильно пересохло во рту. Огляделась в поисках воды, попыталась привстать, но ничего не вышло — мышцы тела ослабли от долгого пребывания без движения.
«Как же хочется пить…» Послышалось тихое жужжание, и в стене, расползаясь в стороны, образовалось отверстие. Оттуда высунулся суставчатый манипулятор и потянулся сквозь комнату прямо ко мне. К самому лицу приблизился оконечник трубки, мне оставалось лишь дотянуться до него губами, и прохладная жидкость тут же устремилась вниз по пищеводу. Я пила и никак не могла напиться. Несколько жадных глотков — и горло начало саднить, я поперхнулась и закашлялась, разбрызгивая воду на белоснежную простыню.