Я обернулась. Бескрайнее пшеничное поле было пустым, бегущие по нему золотистые волны вселяли спокойствие и безмятежность. Они текли слева направо, одна за другой. Размеренно. Вечно — всегда, пока длится это бесконечное лето…
… — У молодого организма огромный запас прочности, но, честно сказать, я удивлён, что она до сих пор жива. — Эхо бежало откуда-то из-за невидимой и непреодолимой межи. — Полный разрыв лёгкого и печени… Второе кровоизлияние в мозг — здесь не до шуток.
— В каком смысле — второе?
— Вы не знали? Довольно свежая огнестрельная рана головы. По касательной. Кость раздроблена, гематома повредила мягкие ткани, но всё это скрыли умелой пластикой.
— Господи… — бархатный голос неба дрогнул. — Она мне не говорила… И что теперь будет?
— Трудно сказать, София. Хирурги Конфедерации, конечно, постарались на славу, но такое даром не проходит. Мы подлатали её, как могли, однако неясно, когда можно будет снять с аппарата. И можно ли будет вообще… Чтобы вы понимали — вегетативное состояние такого рода невозможно прервать принудительно — очень велик риск фатального исхода. Теперь всё зависит только от неё. Она сейчас на перепутье, и нам остаётся лишь уповать на то, что она найдёт в себе силы вернуться самостоятельно…
… Один только страх последнего кошмара удерживал меня здесь, на крыльце. Зыбкий, холодный страх увидеть смёрзшиеся маски вместо лиц.
Дом нависал сверху молочными стенами, сквозь приоткрытое окно я слышала беззаботный разговор родителей и звон посуды. Я снова слышала разговор — и снова не могла разобрать слов. Казалось — ещё чуть-чуть, ещё капельку напрячь слух, и я смогу услышать, о чём они говорят. Но нет, не получается, звук был приглушённым, будто они говорили в подушку. Или в ледяную корку.
Постояв на середине лестницы, я вновь спустилась и уселась на пыльную нижнюю ступеньку. Холодный червяк страха елозил внутри, тревожно копошился, но понемногу успокаивался, и я для себя решила, что спешить некуда — впереди яркими красками разворачивалось бесконечно длинное лето. Моё собственное лето. Целыми днями можно носиться с Джеем в полях, ловить сачком бабочек, гулять по лесу в поисках грибов и ягод, ходить к ручью и читать любимые книги…
Но больше всего хотелось дождаться темноты, взобраться на крышу по приставной лесенке, лечь на остывшую черепицу и просто смотреть вверх, на звёзды. Я могла часами лежать на голом колючем шифере, представляя себе огромные, невообразимых размеров горячие шары, чей свет, преодолевая века и триллионы километров, мчался прямо ко мне для того, чтобы именно я в эту самую минуту увидела его. Свет для меня. В эту тихую, нарушаемую лишь стрёкотом сверчков ночь…
— Спасибо тебе, Лиз, что не дала умереть в одиночестве, — сказал Рамон — крепкий, молодой, в самом расцвете сил.
Он сидел на подоконнике распахнутого чердачного окна, свесив ноги, и тоже смотрел ввысь, на мерцающие искорки далёких звёзд. Бритая наголо, его голова отражала робкий желтоватый отсвет из чердака.
— А ведь я был удачливее того парня, Джона, — он усмехнулся одними губами. — Каково ему было превращаться в чудовище? Одному в этой тюремной камере, без надежды, без друга рядом…
— Я не могла иначе. Ты же мой друг. — Призрак вины коснулся моего плеча. — Но я не успела… освободить тебя до того, как это случилось…
— Я редко тебя хвалил. Считал, что это размягчает, — ровно, без оправданий, сказал мой наставник — уже юный двадцатипятилетний парень с серьёзным лицом. — Возможно, я ошибался. Ты — настоящий боец. Но знаешь, в чём была твоя самая большая победа?
Я пожала плечами.
— Ты не сбежала, когда во мне проснулось оно, — твёрдо сказал он — уже отрок лет семнадцати, жилистый и спортивный. — Ты могла вообще не приходить. Могла запереть дверь с той стороны. Могла убить меня смертельной дозой снотворного… Но нет. Ты вошла в клетку, чтобы быть со мной до конца. Быть со мной даже тогда, когда меня уже не стало. Это больше, чем просто долг…
Для него мягкость была слабостью, непозволительной роскошью. Он проявил её лишь однажды — глядя в лицо неминуемой гибели.
— Я просто оказалась рядом, — ответила я. — Так совпало, Рамон, это не заслуга.
— А теперь скажи мне — что за трусость заставляет тебя бежать от своего долга? От того, кто ждёт тебя там?.. Она ведь ждёт.
— Она?
— Да, — кивнул черноволосый школьник Рамон Гальярдо. — Ждёт тебя там, далеко. Но это другое ожидание, изматывающее, беспощадное. Такое, когда надежда сменяется отчаянием, а отчаяние — надеждой…
Я вспомнила Софи. Представила, как она, не зная сна, целыми днями сидит у моей койки под писк аппаратов.
— И так до бесконечности, — слегка картавя, с неестественной серьёзностью сказал смуглый карапуз лет пяти. — Пока душа не истлеет от этого ожидания. Это её ожидание — последний шанс. Твой и её. А ты здесь валяешься в пшенице, играя в вечную девочку с собакой. Это недостойно бойца.
Милая Софи, я знаю, ты меня поймёшь. Примешь любой мой выбор. Но ты так устала… Потерпи. Скоро всё кончится.
… — Помнишь Игнасио? — голос Софи прорезал звёздный мрак. — Он открыл школу единоборств для… потерянных людей. Там у него всякие бедолаги — наркоманы, бездомные… Они бросают дрянь и становятся людьми. Открыл школу после твоей… расправы над теми… Подумать только — я же тогда перепугалась до смерти, а он вдохновился, как какой-то мальчишка. Ты вдохновила идеалиста. А мне… мне не хватает такой простой веры. Жаль, ответить ему не могу. Связь тут односторонняя…
Ритмично пиликал прибор. Тяжело дышала машина, наполняя лёгкие кислородом и избавляя их от углекислого газа. Софи немного помолчала, а затем продолжила:
— Папа писал. Ждёт меня домой. Говорит, неважно, кого я выберу. Важно, что я его дочь. — Она вновь замолчала. — Слушай, а может, ну её, эту космическую романтику? Осядем с тобой где-нибудь в тихом уголке, переберёмся к берегу океана… Где нет воя этих чёртовых кораблей…
… Голос растворился в искрящемся ночном небе. Я сидела на скамейке у крыльца с раскрытой книгой и дочитывала последние страницы под рассеянным светом из оконца. Дочитаю и пойду домой. Дочитаю и пойду…
«… — Вот мы и пришли. Дай мне сделать ещё шаг одному.