«Раз… Два… Три… Пора».
В два прыжка подскочив к одному из переводивших дух бойцов, я рывком сдёрнула с его плеча автомат, от бедра прицелилась в ударопрочное стекло и, моля Вселенную о том, чтобы оно не оказалось пуленепробиваемым, нажала на спуск.
Грохот выстрелов в замкнутом помещении не просто оглушил — он схлопнулся где-то в основании черепа, вышибая из меня последний воздух. И тогда пришёл Вой. Эхо чистой боли, вывернутой наизнанку — он ударил в кости, в рёбра, в металл протезов, заставляя всё вокруг гудеть камертонами агонии. Матка погибала — и через неё выла сама планета Пирос, а я стояла в самом эпицентре.
Поток жидкости, хлынувший по ногам, был ледяным, живым, полным тихой, уходящей благодарности, которая обжигала моё тело сильнее лавы.
А по ту сторону обшивки в последнем самоубийственном порыве облепляли корпус и в дюзах двигателей сгорали мирметеры. Кренясь и заваливаясь набок, корабль боролся за высоту, а я, ничего не видя вокруг себя, метнулась к стене, ухватилась за какую-то трубу и сжала в ладони рычаг аварийного открытия рампы.
— Софи, толкай!!! — заорала я что было мочи и изо всех сил дёрнула рычаг вниз.
Рампа с душераздирающим скрипом ухнула вниз, распахиваясь настежь, и внутрь ворвалась безжалостная буря. Робот-погрузчик оглушительно заревел басовитым звуковым сигналом, приподнялся на суставчатых лапах и грузно навалился на стенку аквариума.
Ошалевшие бойцы, спасаясь, отскакивали прочь с пути тяжёлой конструкции и жались к стенам. Со скрежетом контейнер полз в сторону рампы, один за другим звонко хлопали и рвались крепёжные тросы, и через мгновение полупустая ёмкость с умирающим существом внутри, перевернувшись, соскользнула в чёрную пучину клубящегося урагана, кувыркнулась в воздухе и исчезла из виду.
Ветер трепал мои волосы, застилая глаза — ветер, пахнущий горелым мясом, въедающийся в саму подкорку, — а я вжималась в угол у самой рампы и смотрела, как мирметеры, оставляя корабль, одна за другой стремительными тенями ныряли во тьму вслед за контейнером. Они выполнили свой долг и не отдали чуждому виду свою мать на поругание.
«Фидес» же, поднимаясь ввысь, покидал бушующий грозовой фронт…
Капитан Юмашева, облокотившись на консоль управления, глядела вдаль сквозь прозрачный носовой обтекатель «Фидеса». Далеко-далеко внизу проплывали ночные песчаные барханы, едва подсвеченные маленькой тусклой луной Пироса — Арденумом. Я сидела в кресле помощника капитана, стиснув зубы — рана от укуса нестерпимо ныла, пронизывая насквозь всю спину. Царило напряжённое молчание.
Наконец, повернувшись ко мне, Юмашева осведомилась:
— Как тебе это удаётся?
Я обескураженно пролепетала:
— Ч-что именно?
— Выживать. Вокруг тебя образуются горы трупов и дымящиеся развалины… Давай подведём итоги, советник. Материальные активы: три вездехода. Человеческие активы: пятнадцать человек. Включая Оливера, который умер, не приходя в сознание — и теперь у меня нет первого помощника. Операция полностью провалена, ценный биологический образец, за которым мы летели через пол-Сектора, уничтожен. И что мы сможем теперь обменять на информацию — я вообще не представляю… Или ты считаешь, что твоё интуитивное понимание ситуации — это и есть наша валюта?
Я устало вздохнула. Спорить не было ни сил, ни желания.
— Ну, мы можем вернуться и наловить ещё…
— Даже если бы у меня было желание, как ты выразилась, «наловить ещё», беспилотники нас туда не подпустят. — В её голосе звучало плохо скрываемое раздражение. — Нам вообще повезло с этой бурей, иначе мы бы и на сотню километров не подобрались. Я думаю, изложить заказчику положение вещей придётся тебе… госпожа советник. Чёрт… Как я вообще согласилась связаться с тобой?!
— Альберт поймёт. Другого выхода не было.
— Да ты что? — саркастически усмехнулась Юмашева. — Ты тоже веришь в то, что рассказала Толедо? Про эту… коллективную волю. Или что там этими существами движет…
— Мы могли закончить так же, как и «Остиум», — твёрдо сказала я. — Ты ведь сама всё видела. Как только Софи сбросила контейнер, они отпустили корабль.
— Ну конечно… — Диана с горькой ухмылкой покачала головой, потом, спохватившись, пошарила по карманам и достала сложенную вдвое фотокарточку. Бросила на консоль передо мной. Уголок был загнут, а на лицевой стороне виднелся грязный отпечаток ботинка.
— Это твоё? Подобрала в камере рядом с телом. Похоже, выпало у тебя из кармана.
Её тон не оставлял сомнений — она видела сцену. Видела, как я, играя в мать, показывала эту фотографию тому, что осталось от Рамона. Она возвращала мне свидетельство моего морального падения — этой дурацкой, последней, жалкой попытки остаться человеком.
— Да, моё, — почти прошептала я. — Спасибо.
Взяла фотографию и сунула её в карман. Юмашева отвернулась и снова уставилась вдаль.
— Диана, у меня просьба… — неуверенно начала я: — Могу я похоронить Рамона? Поближе к родным местам, хотя бы на том же карьере.
— Ты не думала, что его тело ещё предстоит исследовать?
— Как раз этого мне не хочется. Я чувствую, что лучше предать его земле. Чем меньше в нём будут копошиться, тем лучше.