Нейропереводчик превращал иностранный напев в русскую речь, выделял едва заметный тихий голос музыканта поверх мелодии, и от этого голоса по коже бежали мурашки. Это было странное ощущение — когда автоматический перевод причудливо открывал человеку, которому чужд язык оригинала, смысл, более не таившийся за мелодией. Это было… как снять маску с лица, которое долго казалось прекрасным, и вдруг увидеть под ней либо живые, тёплые черты, либо… пустоту. Перевод либо вскрывал душу песни, делая её ближе и страшнее, либо безжалостно обнажал банальность — и тогда магия рассеивалась.
С этой песней случилось первое — её внутренняя тьма идеально легла на тьму снаружи, и стало уже не различить, где завывает ветер, а где — шепчет голос убийцы с обочины…
А снаружи, в противоположность меланхоличной музыке, в наш маленький островок спокойствия рвалась настоящая буря.
— А ведь Riders on the Storm — это последняя песня Моррисона, — заметила Софи Толедо. — Через несколько недель он свалил во Францию и там накрылся медным тазом. «Клуб двадцати семи», будь он неладен… Сколько ещё он мог написать… Как Пушкин. Тому тоже ещё тридцати не было, когда он отошёл в мир иной…
— Софи, Пушкин погиб в тридцать семь, — заметила я.
— Да? — Она почесала затылок. — А мне почему-то всегда казалось, что в двадцать семь…
— Раз уж выдалась свободная минутка, никто не хочет ячменного? — Ричи заёрзал на месте, и в его руке появилась невесть откуда взявшаяся жестяная банка.
— Ого, наш собственный бармен, — иронично заметила Софи. — И сколько у тебя этого сокровища?
— Хватит, чтобы пересидеть бурю, — самодовольно ухмыльнулся тот, достал из-под сиденья вторую и протянул её Софи.
Девушка взяла банку, взвесила в руке. Запотевшая, только из холодильника, она поблёскивала в полутьме.
— Будешь, командир? — обратился ко мне Ричард.
Я отрицательно покачала головой.
— Нет уж, — отказалась я, но не потому, что не хотелось — наоборот, хотелось, и именно поэтому отказалась. — Меня и так растрясло, полдня теперь буду внутренности по местам раскладывать… Софи, ты лучше включи ультразвук, а то мало ли что.
— Точно. Всё время забываю об этих штуках. — Она щёлкнула переключателем, и я почувствовала неслышное давление на барабанные перепонки — нашу защиту от пустынной живности. — Но я тебя уверяю — в этой машине нам сам дьявол не страшен.
Цыкнув открытыми банками, Ричард с Софи чокнулись. Чеддер отхлебнул и повернулся ко мне:
— Лиз, а долго нам здесь сидеть?
— Мне почём знать? Когда закончится шторм, поедем дальше.
— Ну, ты же, вроде как, жила тут раньше. Наверное, знаешь всё об этих местах? Сколько длятся такие бури, и всё такое…
Я глядела вперёд, где за казавшимся теперь таким тонким и хрупким лобовым стеклом бешено крутилась серо-коричневая завеса.
— Я никогда тут не бывала, а на севере, где я жила, всё совсем по-другому, — сказала я. — Ты же сам три дня назад всё видел. Или ваша с Софи любознательность распространяется только на кабаки Ла Кахеты? Никто в здравом уме и по собственной воле не сунется за сороковую параллель.
— Ну, может быть, кочевники какие.
— Я что, похожа на кочевника? — фыркнула я.
— Ну хорошо, тогда любители сафари на пустынных клопов…
— Вот только не надо сейчас об этом, — подал голос доселе молчавший Оливер, поёжился и судорожно сглотнул. — У меня от одних разговоров о них спина холодеет.
— Тоже мне, храбрец, — усмехнулась Софи. — Небось, дома от тараканов в шкаф прячешься?
— Пока ты валялась в номере на кушетке, острячка, я провёл эти два дня с пользой и побывал в зоомузее, — раздражённо парировал Оливер. — Посмотрел, что это такое. Два метра в длину, два в ширину. Челюсти — во! Он тебя перекусит пополам и даже не заметит.
— Сходил в музей и заработал себе фобию, — покивала головой Толедо. — Так держать.
— Оливер, ты точно не спутал его с каким-нибудь джангалийским мегаящером? — скептически спросила я. — И детёныш, и взрослая особь мирметеры намного меньше. К тому же они избегают людей. Иначе как объяснить то, что за пределами пустыни их никто никогда не видел?
«Однажды я видела то, что осталось от человека после встречи с ними», — подумала я. — «И после этого я их… зауважала».
— Может быть, я немного преувеличил, но суть от этого не меняется, — упрямился Оливер, выглядывая сквозь стекло в бушующую хмарь. — Почему их нет на севере? Может, им не подходит грунт, и они любят песок. Но я уверен — если они достаточно проголодаются, то пойдут на север, и уж там они себе точно найдут пропитание… Что они здесь жрут? Я уже целые сутки никакой живности не видел.