Пешка бронзового века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ни у него, ни у Системы не было ни единого сценария на подобный случай. Ни в одной вложенной в них программе боевой подготовки не находилось ничего, что можно было бы применить к ситуации, смотрящей на него множеством глаз, размеренно шагающей к нему множеством ног — идущих в атаку. А в атаку ли? Не слишком-то всё происходящее походило на атаку в понимании Седьмого. Слишком показательно, похоже больше на встречу, смысла которой он пока не понимал. Его учили стрелять туда, куда прикажут, держать позицию, выполнять боевую задачу любой ценой, — и враг, с которым учили сражаться, был понятен, а тут… Никто не учил его читать чужие намерения или вести переговоры. Приходилось надеяться на Систему, с её базой и методом накопления данных, в попытке разобраться в происходящем.

Сола стояла позади. Пропасть между ними, появившаяся с того самого вечера, когда он отказал ей в поисках Малки, никуда не делась и сейчас, в момент, требовавший, казалось бы, полного единства. Сола пусть и держалась рядом с ним настороженно, отстранённо, но готова была вцепиться в спину духа, чтобы он укрыл её, заслонил от этих страшных чудовищ из страшных сказок. Потому что боялась шурахов, потому что теперь знала точно, что они настоящие, — знала, видела их природу. Сразу как-то позабылись её терзания, где она убеждала себя, что не стоит искать в духе опору. Она готовила без прежней теплоты, не вставала больше на его утренние тренировки в знак молчаливого протеста, отвечала на редкие вопросы односложно, холодно. Ей казалось, что между ними пролегла такая трещина, которую ничем уже не заделать, — пропасть, о существовании которой Седьмой, по сути, даже не подозревал.

Для него действительно ничего не изменилось. Запрос был отклонён, задача выполнялась в допустимых рамках, инцидент закрыт. Пусть он и сам не был согласен с Системой, но подчинился. Он не заметил, что Сола стала холоднее в разговоре, не связал её отстранённость со своим отказом — просто продолжал делать то, что делал всегда: выполнять поставленную задачу.

Шурахи остановились на почтительном расстоянии от входа в пещеру, на той самой поляне, что он превратил в тренировочную площадку из подручных средств, перед скальным выступом, там, где совсем недавно сделал арену для спаррингов, натаскав жёлтого песка с дальнего склона, где обнаружил его залежи.

Седьмой не стал выходить навстречу, всё так же стоя в проходе, оценивая обстановку. Сола осталась чуть позади него, в глубине лаза, — и когда один из воинов сделал резкое движение рукой с копьём, Седьмой машинально, без раздумий, сместился на полшага в сторону, оказавшись между ней и им.

Сола замерла, правильно распознав этот жест духа. Он закрыл её собой от возможного броска копья…

То, что случилось дальше, Сола запомнит на всю оставшуюся жизнь.

Пятерых пленников вывели вперёд — тех самых, со связанными руками, которых Сола заметила ещё стоя в ручье. Молодые, побитые, с испуганными, бегающими глазами, какие бывают у людей, ещё не переставших надеяться, — глазами, которые Сола слишком хорошо знала по собственному отражению в те годы, когда ещё носила чужое имя. Их поставили в ряд перед Седьмым, лицом к пещере, — будто выставляли напоказ не жертву, а подношение, которое требовалось увидеть, оценить, принять.

Один из стариков с костяными подвесками — тот, чьё бормотание Сола слышала ещё издали, — выступил вперёд. Его голос, низкий, гортанный, разорвал повисшую над поляной тишину странным, чужеродным напевом — он смотрел на духа и делал различные пассы руками, периодически кланяясь и размахивая своим странного вида ножом из чёрного обсидиана. Слов они не понимали, было лишь предчувствие чего-то недоброго. Чего-то, что случится здесь и сейчас. Весь строй шурахов в какой-то момент встал на колени, склонив головы, — кроме тех немногих воинов, что держали пленников. Шаман, закончив пение и пляски, повернулся к ним, и по его движению руки тех уронили на землю, прижав грудью к земле. А дальше было то самое, от чего у Солы застыла кровь в жилах. Крики пленников слились в единый ужасающий звук смерти. Им не заткнули рот, не перерезали горло. По двое воинов держали каждого пленника, а третий делал надрез на спине, вдоль позвоночника, затем точными движениями отделял рёбра, раскрывая их в конце наподобие крыльев. Воины, что проделывали эту процедуру, отличались от других. Их рогатые шлемы были украшены большими перьями, а на груди висели бусы из множества мелких черепов грызунов. Они больше своим видом походили на шамана, пусть и уступали тому в количестве атрибутов, но и держались всё время рядом с ним.

Самым же страшным было то, что жертвы до сих пор были ещё живы, когда в их внутренностях по воле шамана ковырялись мучители, — до самого последнего момента, когда те вздёргивали руки вверх, держа в них их сердца. Шаман же, взяв принесённое ему широкое глиняное блюдо, подошёл к воинам, и те сложили туда сердца пленников. Шаман снова повернулся к Седьмому и, сделав с десяток шагов навстречу, преклонил колено и положил блюдо на землю. Махнул рукой, и из строя шурахов к нему подбежал невысокий щуплый человек в лохмотьях с кожаным ошейником на горле. После чего шаман заговорил:

— Мой хозяин, шаман Вурдайлакх, приветствует тебя, сын неба. В знак нашей радости твоего появления прими в дар нашу жертву — это воины неправильных людей, пришедших за твоими дарами. Мы поймали их и дарим тебе их сердца. А также желаем твоему родичу здоровья, пусть боги помогут ему.

Человек, так же стоя на коленях, умолк, видимо ожидая ответа на речь шамана.

Сола не отвела взгляда, хотя каждая клеточка её тела молила не смотреть, закрыть глаза и уши. Что-то в глубине неё вынуждало смотреть, будто отвернуться сейчас означало бы разозлить шурахов, спровоцировать сделать с ней то же самое.

Перед глазами на миг всплыли лица — отца, братьев, она уже не могла с уверенностью сказать, чьи именно, память смешала их черты за годы, — и Сола до боли впилась ногтями в собственные ладони, чтобы не закричать, не броситься прочь, не выдать себя ничем, что могло бы быть прочитано как слабость перед лицом этих чудовищ.

Пролитая кровь впитывалась в песок, и на короткий миг Соле почудилось, что сам воздух пропитался медным, тяжёлым запахом, хотя расстояние было довольно велико, чтобы его действительно можно было ощутить. Никто из делегации не издал ни звука — ни ужаса, ни ликования, только та же низкая, монотонная напевная речь старика, сопровождавшая каждое движение клинка, да редкий стук удара клинка о рёбра.

Седьмой стоял неподвижно.

Он мог бы вмешаться. Скорость и сила были на его стороне, дистанция позволяла действовать. То, что происходило перед ним, было убийством — не абстрактным понятием из устава, а самым настоящим нарушением гражданского закона, того самого, что защищал любую жизнь от произвола, включая тот случай у водопада, когда сама Сола стала убийцей. Он фиксировал происходящее потоком, автоматически формируя запись для передачи в компетентные органы при первой возможности связи с Империей, — не потому что верил в справедливость и воздаяние или что кто-то когда-либо эту запись вообще увидит, а потому что не фиксировать значило бы позволить случившемуся исчезнуть бесследно.

Но фиксация — это одно. Действие — совсем другое.

Пешка не имел права на самовольное применение силы против имперских граждан, какими бы дикими и оторванными от метрополии они ни казались, — а Система, категоризировавшая аборигенов ещё в первые недели по шаблону «неизвестное, вероятно имперское, население», продолжала числить и шурахов, и их жертв где-то в этой же графе, несмотря на всё, что он успел узнать о мире Малки и Солы с тех пор. Вмешаться означало бы взять на себя решение, санкционировать которое мог только вышестоящий офицер или прямая угроза объекту защиты, — а прямой угрозы генералу в эти секунды не было.

Внутри вспыхнул и погас короткий, мучительный цикл переоценки: угроза — нет угрозы — угроза при эскалации — вероятность эскалации после вмешательства выше, чем без него. Раз за разом расчёт возвращался к одному и тому же выводу, и раз за разом что-то в нём отказывалось принять этот вывод как окончательный.

Он остался стоять на месте — не потому что происходящее оставило его равнодушным, а потому что каждый доступный ему путь действия упирался в стену, которую он не был вправе пробить сам. И лишь лишний раз задавался вопросом: зачем? Зачем они убивают своих же соплеменников. Ведь они же все одинаковые.

Для Солы это молчаливое бездействие оказалось едва ли не страшнее самого ритуала. Она искоса взглянула на него — на застывший, ничего не выражающий профиль — и что-то внутри неё содрогнулось от понимания: вот оно, снова, то самое чувство, что накрыло её после отказа искать Малку. Он не человек. Не свой. Нет, не так — он смотрится здесь чужим. Инородным. Смотрит на смерть пятерых спокойнее, чем смотрел на раздавленного червя, когда увидел того после дождя на земле.

Когда ритуал закончился, старик, так и не дождавшись ответа, отступил, оставив блюдо с кровавыми дарами лежать на земле перед пещерой, отступил назад, вглубь соплеменников, и вперёд выступил огромный, выше многих на голову человек с лосиным костяным шлемом и развесистыми рогами, с красиво выделанной шкурой леопарда, накинутой на плечи, — вождь.

Рядом с ним возник тот же раб-переводчик — тот самый, что переводил речь шамана. Сгорбленные плечи, привычка держаться чуть позади и сбоку от того, чью речь надо переводить, будто вся его жизнь состояла из умения оставаться незаметным ровно настолько, чтобы не навлечь на себя гнев господина.

Вождь заговорил — низким, раскатистым голосом, каждое слово которого, казалось, весило больше, чем должно было; казалось, этим голосом можно забивать сваи в землю, сумей Седьмой или Сола обратить его в молот.

Раб дослушал, старательно подбирая немногие известные ему слова языка Лосиного озера, перевёл:

— Мой хозяин, вождь Варгхо, говорит: мы пришли приветствовать тебя, сын неба. Принесли дар предкам, богам и тебе, в твою честь. Мы не хотим войны. Хотим мира с детьми неба.

Седьмой молчал, оценивая. Сола стояла чуть позади, всё ещё оглушённая увиденным, и в этот момент её взгляд, блуждающий по рядам делегации, зацепился за колчаны воинов — чёрное оперение, такое же, какое она видела торчащим из лосиной туши в тот день, когда искала Малку. Но это ещё ничего не доказывало — мало ли чьи это могли быть стрелы, мало ли кто ещё охотится подобными стрелами в здешних лесах. Сама по себе схожесть не была знанием, только смутным, тревожным узнаванием, которое она поспешила задавить в себе, чтобы не терять головы раньше времени.

И тогда она зацепилась взглядом за лук вождя.

Он держал его в левой руке, небрежно, как держат вещь, давно ставшую продолжением собственного тела, — тугой, богато украшенный изогнутый лук, каким пользовались, судя по всему, лучшие воины стойбища. Но тетива на нём была не той тёмной, потемневшей от времени жилой, какой была перетянута тетива остальных воинов, — их тетивы висели на поясах и ничем не отличались от понятных ей луков, к которым она давно привыкла. У вождя она была другой. Тонкой, ровной, почти невесомой на вид — и матово поблёскивала тем самым особым, неземным блеском, который Сола видела лишь однажды, когда дух срезал тонкий сияющий шнур с лебёдки для Малки, взамен лопнувшей старой.