В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Все дело в Есенине...

— А ночью, когда я одна, мне страшно. Черный человек чудится...

— Ну вот еще!

— Ты прав, в драме о Есенине черный человек — главный враг поэта. Роль без слов. Поэт насмерть сражается с черным человеком и гибнет...

Тамара с таинственным видом подняла палец, тихо сказала:

— Во мне тоже сидит мой черный человек. И я тоже могу...

— Такими вещами не шутят, — не дал договорить Браташ.

И вот сейчас он смотрел на вечернюю рощу, на которую, быть может, когда-то смотрел и Есенин, и повторял: «Такими вещами не шутят. Да, да, не шутят».

И это уже относилось к нему самому, к тому, что он, видите ли, носит в своем портфеле рукопись, которую осмеливается иногда называть драмой о Есенине. И неловко было Браташу, будто чувствовал позади себя беспощадного в своей ироничности соглядатая, которому все известно, а главное, понятно, насколько автор так называемой драмы если не нагл в своих невежественных притязаниях, то чудовищно наивен и насколько он несостоятелен.

Браташ вытащил папку из портфеля, нашел письмо Габриэль Мармион. Женщина эта учила Есенина в его заграничных путешествиях английскому языку. Тамара Ясинская знала письмо наизусть. «Я буду играть Габриэль Мармион! Ведь она любила Есенина. Тут за каждой строчкой такая любовь!»

Неуверенно раскрыв другую папку, Браташ нервически поморщился. Да, вот она, рукопись драмы о Есенине, есть здесь сцены и с Габриэль Мармион.

Браташ небрежно листает рукопись, будто и не он автор, а некто другой, кто достоин самой издевательской насмешки. Тут же захлопнул папку, мол, нет, милейший, оставьте этот опус при себе и никогда никому не показывайте. Поднес к глазам лист с письмом Габриэль, и зазвучало в его воображении человечнейшее признание голосом Тамары Ясинской:

«Прошлую субботу выражение Вашего лица мне показалось таким жалостно болезненным, что я пожелала Вам еще горячей вернуться на милую Вам родину.

Вы знаете сами, дорогой господин Есенин, какой заботливостью я вас окружила, и что низко было предположить, что в моем образе действий крылось другое чувство. Мой идеал не сходится с человеком, который Вы есть; кроме того, Вы умеете иногда становиться достаточно неприятным, чтобы заставить забыть, что Вы очаровательное существо. Но предо мной был только поэт, гибель которого я чувствую, спасти которого хотела; этого поэта я хотела вырвать из злополучного для Вас бытия, которым является обстановка, в которой Вы пребываете в Париже и везде в Европе с тех пор, как Вы уехали из России. Можно ли подумать без грусти, что уже два года Вы ничего не писали, что все, что красиво и чисто в Вашей душе, стирается каждодневно от прикосновения с пошлым бытием... Как я буду счастлива, когда мне напишут, что Вы, наконец, уехали.

Не мне Вам на это указывать. Однако я подчеркиваю, что для приписываемых мне чувств к Вам странно пожелать это расставание навсегда. Ибо я Вас никогда не увижу больше. Это немножко больно.

Я так хотела бы знать о Ваших достижениях, может быть, найдутся сколько-нибудь великодушные люди, чтобы рассказать мне, что Вы себя вновь обрели, что у Вас чудные творения и, паче всего, что Вы больше не несчастливы...

Чувствуете ли, что я Вам говорю очень искренне и что Вам надо быть немножко разумнее? Вы не имеете права ни убить поэта, ни понизить человека, каким Вы являетесь.

Вы мне обещали прислать Вашу первую книгу или поэму по возвращении. Это будет одна из прекрасных моих радостей, если Вы об этом не забудете. Она будет по-русски, но я дам ее перевести и пойму, потому что понимаю и люблю русскую душу, как люблю балованное дитя.

Если бы память обо мне могла достаточно долго сохраниться у Вас, чтобы удержать Вас, когда Вы снова склонитесь выкинуть сумасшедшее колено, если бы я обладала какой-то душевной силой, которая внедрила бы в Вас одну только мудрость — не пить больше — я считала бы себя благословенной богами. Увы, я не больше, как очень преданная Вам».

Браташ встал у окна, долго смотрел на рощу. А в памяти звучало: «Я считала бы себя благословленной богами. Увы, я не больше, как очень преданная Вам».

Есенин. И сегодня опять Есенин. И Соколов с его «каяться будем». Что-то здесь одно с другим сопрягается...

Сумерки размывают грачиные гнезда, исчезают неразгаданные знаки. А может, хоть что-то все-таки удалось разгадать?..

Соколов все глубже уходил в рощу. Грачи, казалось, не просто уснули, а притаились, наблюдая за человеком. Вот он сломал прут, нерешительно ударил налево, направо, как бы напряженно выискивая того, кого был намерен нещадно выстегать.

А вот, кажется, уже и нашел; если бы дали гигантскую косу этому вдруг вышедшему из берегов человеку — застонали бы, падая, деревья, посыпались бы порушенные гнезда; и взлетели бы грачи черной тучей к небу, и показалось бы человеку, что не грай грачиный над ним, а сыплются на его виноватую голову каменья.

Подал голос самый невоздержанный грач, его пожурил другой. И пронесся последним всплеском грачиный грай над засыпающей рощей.

Соколов поднял голову, словно и вправду ждал, что вот-вот на него посыплются каменья. Чего не нафантазируешь в вечерних сумерках, да если еще в таком глубоком смущении твоя совесть.

Анатолий Петрович остановился перед вязом, осторожно ощупал кору на его стволе, как это делают слепые, читая настенную надпись пальцами. Ну что тут прочтешь? Ответ на вопрос — есть ли на свете безгрешные люди? Ах, как соблазнительно рвануть на себе рубаху и крикнуть: кинь в меня камень тот, кто безгрешен!

И конечно же было бы в том превеликое утешение, если бы не одно очень немаловажное обстоятельство: ну опустят руки твои судьи, уронят камни на землю, но разве Светлане Кравцовой станет от этого легче?

Соколов прислонился спиной к вязу, закрыл глаза.

Ну так в чем же твоя первая вина? А в том, что позволил себе откликнуться на чувство Светланы. Да, да, и не отбивайся, не уходи от этой мысли. Ты ведь мог догадаться, что сделает с этой девушкой, помимо ее воли, хоть слабая надежда на ответное чувство.