В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Жена улеглась спать, а Соколов еще долго сидел за столом, время от времени подливая в рюмку коньяк. Старался представить себе, что сейчас происходит на банкете. Каково сейчас там Светлане? А как ведет себя Буянов?

Все, с Буяновым у него отныне полный разрыв. Не примирится с ним Соколов, а с Даниленко и подавно. Но пусть будет, как будет. Скоро начнется после пира похмелье. В шестидесятом году драматическое положение области вскроется со всей очевидностью. За одним рывком второй такой рывок не сделаешь, работа предстоит каторжная. Жаль только, что в районе будет меньше возможностей отстаивать свои позиции, искать выход из всеобщей беды.

Но неужели Буянов не понимает, что надвигается на область в шестидесятом году? Опьянен сомнительной победой? Надеется на помощь своего самого главного покровителя?

Вспомнился приезд Главного в область, когда начинался эксперимент с тремя планами. Соколов увидел его на Азанском вокзале. День был морозный. Главный показался в тамбуре вагона в теплом пальто с воротником белого каракуля и такой же каракулевой папахе. Снял степенно папаху, помахал рукой, сощурился улыбчиво на солнце, снова надел папаху, сошел на перрон.

На обеде в резиденции, отведенной Главному, Соколов не был. Но на беседу в обком с высоким гостем его пригласили. Главный отказался сесть в кресло Буянова: мол, ты тут хозяин, тебе и председательствовать, а я как-нибудь вот здесь, в одном из кресел у стола посижу, тем более что я человек неусидчивый, походить люблю.

Высокий гость действительно не однажды вставал, ходил по кабинету шагами мягкими, упругими, легко неся свою грузную фигуру, облаченную в великолепно пошитый темно-серый костюм; иногда он присаживался на стул у длинного стола, расположенного вдоль стены кабинета.

Ничего от великого. Не рисуется, не позирует. Все это пришлось по душе Соколову. Что ж, коль скоро этот человек объявил войну всему помпезному, пережиткам культа личности, надо прежде всего самому являть собой особый пример. Только не просто это, очень не просто. Какую принципиальность надо иметь, бдительность, политический, нравственный такт, культуру, чтобы не повторить просчеты, изъяны предшественников. А приходит некоторым наблюдательным людям мысль о просчетах, все мучительней становятся сомнения... Правы ли они?..

Вместе с Главным приехали из Москвы его советники.

— Ну, дорогие товарищи, давайте шевелить мозгами, — сказал Главный, сделав широкий жест, как бы приглашая подсесть к нему поближе. — Я на слово, как вам известно, э... никому не верю, вы мне научно докажите, что, и как, и почему. За дело такое боремся, что весь мир ахнуть должен. Итак, слово за вами, уважаемые советники. Выкладывайте все начистую...

Буянов советников выслушивал напряженно и как-то ревниво, порой решительно им возражал.

— Я понимаю, на голом энтузиазме далеко не уедешь. Но кто сказал, что энтузиазм окончательно сброшен со счета? — спросил он излишне патетически. И, словно боясь, не дал ли петуха, прокашлялся, заметно сбавил тон: — Энтузиазм — великая сила, если сочетать его со строгим экономическим расчетом и хозяйственным навыком...

— Вот это именно то, за что я и ратую! — сказал Главный, лучась благодушием.

Он встал и опять покатился шариком по кабинету. И было видно, что очень многое хотелось сделать этому человеку, что у него чешутся руки на дела огромные, неслыханных масштабов. И совершенно не в логике с предыдущим разговором, как бы отвечая на какие-то свои мысли в споре с невидимым противником, он сказал, лукаво грозя пальцем:

— Мамалыга, каша гречневая — это все тот же хлебушко, дорогие товарищи, да, да, хлеб наш насущный, хлеб-батюшка! А где хлеб — там сытый желудок, а где сытый желудок — там душа веселая, там песня, там здоровая идеология. Как говорится в народе, в здоровом теле — здоровый дух! Вот так оно поворачивается, дело с мамалыгой. И пусть, пусть пошучивают надо мною. Потом сами эти все балагуры языки поприкусят, когда мамалыгу с аппетитом уплетать станут!

Высокий гость засмеялся. И столько было в этом смехе искреннего добродушия, юмора, даже обаяния, что невольно рассмеялись все, и Соколов тоже. Но вот сквозь улыбку на лице Главного сначала едва приметно, потом сильнее стало проступать что-то жестокое, упрямое, почти мстительное.

— Ничего, я человек терпеливый, но я все, все вижу и слышу. — И опять погрозил пальцем, теперь уже без малейшей искорки лукавства. — Сталин, он сам себе шоры надел. А я... я все видеть хочу и слышать. Некоторые говорят, что я раскачиваю стихию, развязываю языки. А я не боюсь стихии, она у нас всегда революционная, только надо ею, товарищи теоретики, умело, практически управлять!.. Чтобы никакой стихии!

Мысль эта вызвала в Соколове двойственное впечатление: с одной стороны, ему нравилась уверенность Высокого гостя, — было в этой уверенности ощущение устойчивости, глубокой веры, что народ Советской страны кровно связан с социалистическими идеалами, — нам ли бояться самого откровенного высказывания мыслей, мнений? Именно партия решительно осудила те искривления, когда начетчики, догматики обрушивались на честных, беспокойных, с государственным умом людей лишь за то, что мысли их поражали новизной, творческой дерзостью. Бьет, бывало, такого «крамольника» догматик увесистыми гирями выштудированных назубок догм, а честный человек и защищаться не может, потому что в догме все верно. Он сам за каждое положение этой догмы готов идти на костер, только не желает он, чтобы эти святые для него положения превращались в свою противоположность в мертвых догмах. Вот почему яростное наступление этого человека на догматиков было выражением воли партии.

Но, с другой стороны, Соколову казалось, что Главный недостаточно гибок в этой борьбе; какое-то время он во многом недооценивал именно стихийный и далеко не революционный элемент в тех закономерных страстях, которые вспыхнули как ответная реакция против догматизма. Тут не могли не поднять голову люди с претензией на роль глубокого мыслителя, а в сущности, беспомощные в философии, конъюнктурщики, чутко улавливающие направление ветра, но живущие не убеждениями, а политиканским нюхом, в конце концов люди, зашибленные догматиками, очень обиженные, по крайней мере те из них, кто оказался не настолько крупным, чтоб стать выше собственной обиды. Среди творческой интеллигенции начали активно показывать свой беспокойный нрав не только те, кто имел выстраданное право бороться с догматизмом, но и те, кто надеялся на легкий успех, кто вольно или невольно пытался возместить недостаток таланта, жизненного опыта своими ультрамодернистскими скороспелыми опытами.

Да, по всему видно, что Главный поначалу не очень прислушивался к трезвым голосам соратников, кто предупреждал, что все это надо предвидеть, правильно оценить, умело погасить нездоровые страсти и, главное, уберечь молодежь от крикливой левой фразы всех мастей фразеров, которых всегда так настойчиво разоблачал Ленин.

А вот сейчас Главный, кажется, понял, что предупреждения эти не были рецидивом вчерашних пережитков, как ему, наверное, казалось. Соколову не один раз приходилось слышать в партийных кругах голос людей дальновидных, которые, судя по всему, убедили Главного осмыслить новые сложные проблемы, и Соколов радовался, что тот в своих последних выступлениях говорил об этих проблемах озабоченно, взволнованно, пытаясь наверстать упущенное. Но вот беда: не хватает в его выступлениях убедительности, последовательности, больше того, он сам нет-нет да и сбивается на тон так ненавистных ему догматиков.

Соколову было трудно от этой мысли, он никогда еще ни с кем не делился ею, и вот то, что она сейчас при встрече с Высоким гостем не приглушилась, а становилась еще обнаженнее, острее, пугало его.

— Ну, так мы опять отвлеклись от конкретной задачи, — сказал Главный, вглядываясь в Соколова, будто пытался понять, почему беспокоит его этот внимательный, молчаливый человек. Наконец перевел взгляд на Буянова, широко улыбнулся: — Ты, Илларион Степанович, я вижу, в вопросах животноводства любого академика за пояс заткнешь.

— Их, этих самых академиков, надо бы в коровники вытащить, в свинарники, чтобы свининку да говядинку не только у себя за обеденным столом изучали, — польщенно, однако и с некоторыми нотками негодования в адрес кабинетных академиков сказал Буянов.

— Всякие, всякие академики есть, — мягко возразил Главный. — Но будет на моей совести грех... вытащу наших аграриев из столицы, пусть к земле прикипают. Пусть вон у американского фермера Гарста кое-чему поучатся. Да, да, голубчики, поучитесь и у капиталиста. Ну и мужчина Гарст этот, — скажу вам, башка, любому академику позавидовать.

— Мне бы его, я из него такого председателя колхоза сделал бы! Впрочем, у нас тут свои есть великолепные хозяева, любого Гарста за пояс заткнут, дайте им только инициативу как следует развить.

— Вот и дайте, дайте! Покажите, на что способна Россия. — Главный подошел к карте, висящей на стене. — Вот она, Расеюшка! — впечатал обе ладони в карту Азанской области. — Отсюда и должно пойти наступление, чтобы за ней и Владимирщина, и Смоленщина, и Вологодчина — вся, вся Россия поднялась в богатырский свой рост!

И как же ему действительно хотелось, чтобы все это сбылось в самое близкое время! Оторвал руки от карты, повернулся к собеседникам, просветленный надеждой в несомненный успех. И Соколов, как и все, невольно заулыбался в ответ: может, вот оно, то самое, что ему хотелось почувствовать в Высоком госте. Сейчас повернется еще какой-нибудь неожиданной яркой гранью, и все уляжется на душе у Соколова. Не зря же многие люди говорят совершенно искренне о кипучей энергии этого человека. Журналисты всех стран называют его динамической личностью. Не смотрит ли он, Соколов, на него сквозь те очки, через которые смотрят лишь непременно на великого, непогрешимого, всемогущего? А тут вдруг оказался перед глазами не монумент, а человек с его вполне возможными человеческими слабостями, который воспитывается, совершенствуется вместе со своим народом, партией. И чтобы понять, оценить его, надо быть предельно объективным, отрешиться от всего, что вольно или невольно порождает предубеждение.

А Высокий гость опять повернулся к карте Азанской области, расправил чуть загнувшийся возле кнопки уголочек. И казалось, он готов был собственным дыханием вызвать к жизни те подспудные дремлющие силы на этой исконно русской земле, которые должны прийти в такое неодолимое движение, что вся страна изумится.

— Эх, и люблю же я нашу родную Россию, — сказал Главный.

И это действительно было похоже на признание в любви, даже глаза его засветились той мягкой грустью, когда человеку от избытка чувств хочется вот так немного помолчать, потому что любое слово тут уже лишнее. Он с минуту молчал, глядя куда-то далеко-далеко сквозь окно. Потом нахмурился, как бы не очень прощая себе минуту лирической размягченности.