Подошел милиционер.
— Добрый вечер, Илларион Степанович. Наблюдаю за вами... как это вы на такую кручу?
— А я потихонечку... шажок за шажком... Врачи прописали. Для укрепления сердца.
— Ну, если врачи... тогда понятно...
— Иди, брат, на свой пост. Иди. А я еще немного свежим воздухом подышу...
— Спокойной вам ночи.
— Спасибо.
Милиционер ушел. Илларион Степанович досадливо потер затылок. «Ишь ты... прыткий какой. «Наблюдаю»...»
Встал и медленно пошел к своей даче. На крыльце постоял, приложив руку к сердцу: кажется, все как надо, сейчас он войдет, обнимет свою исстрадавшуюся Клаву и скажет: «Твоя правда, лучше всего мокрое полотенце на голову и постараться уснуть...»
Буянов протянул руку к двери с непонятным для себя нетерпением, словно боялся не увидеть больше жену. Какое-то внезапное дурное предчувствие переполнило его такой тяжестью, что, кажется, начали подгибаться ноги. Да, да, не с ним, а именно с женой может случиться несчастье. Надо помочь. Надо спешить!
С силой рванул на себя дверь. Увидел на мгновение глаза жены. Расширенные, огромные глаза. Вдруг они расплылись в сплошном свечении и померкли.
Илларион Степанович захрипел, сделал несколько шагов и повалился на диван, где спал внук.
Клавдия Сергеевна бросилась к мужу, повернула его. Закричала. Закричал перепуганный Тимоха.
Но Илларион Степанович уже ничего не слышал...
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Все это случилось семь лет назад. Семь лет разгадывает Браташ загадку гибели Буянова. Вот и сегодня именно это привело его к дачам на Старице. Давно слышал он туманную версию, что Буянов умышленно взбежал на крутой подъем, зная, чем это грозит ему с его страшной гипертонией. Что-то мало похоже на правду.
Медленно поднялся Браташ от Старицы на кручу, несколько раз останавливался передохнуть: да, тут и здоровому человеку есть от чего схватиться за сердце.
На скамейке Браташ отдышался. Не знал он, что именно на этой скамейке вот так же старался отдышаться Буянов... Сейчас подойдет милиционер и спросит: кто вы такой и как сюда попали?
У ворот загудел автомобиль. Браташ пошел к распахнутым воротам, закрывая глаза от света слепящих фар. Из автомобиля вышел Соколов.
— Евгений Николаевич! Какими судьбами?
— Трудно мне на это ответить. Но я очень рад видеть вас.
— И я рад. Ну пойдем в мою обитель.
Соколов привел Браташа в одну из комнат на втором этаже дачного дома, включил свет.
Заметив, с каким вниманием оглядывает гость комнату, Анатолий Петрович спросил:
— Изучаешь, как живет областное начальство на даче?
— Буянов в этой комнате умер?
— Ах, вот оно что... Теперь понимаю, почему ты здесь очутился. Было это в другой комнате, на первом этаже. Сейчас там никого нет... Хочешь войти?
— Потом, потом, Анатолий Петрович. Сколько это я вас не видел? Месяца полтора?
— Кажется, так. — Соколов сел на стул, скрестил руки на груди, запрокинул голову, обнажая кадык. — Живу я, брат, холостяком, — объяснял он, глядя в потолок. — Наверное, наслышан?
Браташ тактично промолчал. Соколов открыл сервант, достал рюмки, бутылку коньяку.