В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Анатолий Петрович удрученно оглядывал новь, на которой, судя по всему, в этом году ничего не посеешь и не посадишь: то там, то здесь упрямо щетинилась незапаханная дернина, торчали невыкорчеванные корни, надолбами возвышались камни.

Прежде чем начать нелегкий разговор с директором ММС, Соколов присел на камень, закурил, боясь не сдержать свое ожесточение. А для этого было немало причин.

Посевная складывалась драматически: вымерзли озимые, а на поля обрушился истинный суховей, пожирающий влагу. Предстояло заново пересеять поля под озимыми, а это значит, что объем посевной увеличился вдвое, намного больше потребовалось механизмов, машин, семян.

Уже десятый день Соколов ездит по районам области. Закроет глаза и видит, как мимо него проплывают тысячи людей с запыленными лицами — одни зубы блестят. Ведут, ведут свои машины чумазые люди по дымящимся от пыли, иссушенным ветрами полям. И хочется Соколову предостерегающе поднять руку и сказать тем, кто призван совершать свой особый посев в душах этих людей: не смейте говорить им под руку вещи, на которые мы были горазды еще так недавно, не смейте, их поучать; не дай бог, если кто-нибудь из вас сорвется и вымолвит не только грубое слово, а просто неосторожное, бестактное. Уже довелось ему лично самому выставлять на всенародное посмешище этой весной до десятка таких настырных советчиков, у которых все повадки известных недоброй памятью недавних толкачей.

По области покатились слухи, как секретарь обкома беспощадно отстраняет от горячих дел этой раскаленной посевной всех, кто так и не преодолел злополучный барьер беспардонного администрирования.

Раззуваев ходит по нови, то корень ногой покачает, то гриву незапаханной полыни притопчет, боится глянуть в сторону призадумавшегося секретаря обкома: уж больно он глубоко и часто затягивается, прикурил от первой сигареты вторую.

А Соколов между тем упрямо усмирял себя, все больше утверждаясь в мысли, что он прекрасно видит общую картину посевной в области, нет перед ним белых пятен, ясно, на что способен каждый район. Да, он улавливает ритм посевной и отчетливо ощущает разницу с тем, что было не так и давно. Вот насторожи ухо, и ты уловишь разницу хотя бы в том, как звонят телефоны. Не рвут люди голосовые связки, а главное, нервы, жилы не рвут в панической сутолоке, в бестолковщине. Не ищут спасения в благополучных показателях графиков. Ох уж этот график ради графика — мина, подложенная под уборочную. И кем подложена? Ведь не всегда тот или иной показатель в этом графике был фикцией. Да, такие-то поля точно засеяны к такому-то числу и даже часу, а их надо было засевать с точки зрения здравого смысла на день-два позже и совсем не той культурой. Иногда именно фиктивный показатель в графике спасал положение: указали десять гектаров овса, а засеяли пятьдесят или, наоборот, заняли под кукурузу десять гектаров, а показали пятьдесят.

Анатолий Петрович почти физически слышит надрывный звон телефонов, доносящийся оттуда, из пятидесятых годов. Не умолкают телефонные трубки с голосами угрожающими, умоляющими. Мчатся курьеры с телеграммами, помеченными — «срочно», «молния». И порой метали люди громы и молнии не потому, что были бездарны, скорее, были безоружны: не хватало техники, семян, квалифицированных механизаторов.

Многие из этих бед ушли в прошлое. Но мечут ли громы и молнии запарившиеся люди нынче? Случается, и не так уж редко. Есть, есть еще в области такие неблагополучные точки, где как бы мерцает тревожный красный огонек аварийного положения. И Соколов знает, где эти точки. Надо и там погасить нервозность, все подчинить общему ритму.

Не хочется Анатолию Петровичу начинать разговор с Раззуваевым. Куда приятнее хотя бы мысленно продолжить разговор с трактористом Василием Крапивиным. В памяти всплывает лицо человека, которому сам бог предопределил быть атаманом: удалью дышала вся его завидная стать, своеволие выдавали жесты, взгляд звероватых глаз из-под козырька побитых сединой волос.

Лет пятнадцать назад спел Крапивин Анатолию Петровичу частушки, так спел — до сих пор помнится.

Приехал Соколов в посевную на поле, где тоже вымерзли озимые. Ничего, кроме проса, уже не могло здесь вызреть. А из района строгий наказ — засеять яровой пшеницей. Остановил Крапивин трактор перед начальником из области, загреб полные пригоршни иссушенной земли, которую только что засеял, почти ткнул ему в лицо:

«Похороны это, начальничек, а не посевы! Пшеничку, начальничек, хороним без попа и музыки!» Высыпал землю под ноги Соколову и вдруг сорвал с себя кепку, швырнул оземь, поднял, да еще и еще раз шмякнул ее. «Э, хоронить, так уж с музыкой!» И пошел, пошел в пляску, припевая такие непристойные частушки, что Соколов повернулся и пошагал прочь. А за спиной его бесновался вышедший из берегов человек. И что-то заставило Соколова к нему вернуться. Ему было страшно подходить к Крапивину, но он шел, чувствуя в себе озноб потрясения, шел не затем, чтобы усмирить тракториста начальственным окриком, но и не находил слов, чтоб успокоить его.

«Э-эх, начальник, уйди! Заклинаю господом богом, уйди от беды!» — почти умоляет Крапивин, а лицо перекошено бешенством, и уже невозможно смотреть в его страшные глаза.

Соколов осмелился положить руку на плечо тракториста, тихо сказал: «Отдышись». И с такою тоской и сочувствием он сказал это, что Крапивин крепко-крепко зажмурил глаза, и Анатолий Петрович увидел, как на запыленном лице этого сущего дьявола вдруг образовались две бороздки от слез.

«Ну хорошо, что ты сказал мне это словечко. Хорошо-о‑о, начальник. А понужать вздумал бы — заплакали бы две бабы-вдовы, твоя и моя...»

И вот сегодняшним утром Анатолий Петрович сидел с Крапивиным на «кировце», тянувшем сеялки едва ли не на том же поле, которое нынче опять пришлось пересевать, на сей раз в сеялках было просо.

«Трудненько нонешней весной, — приговаривал Василий Крапивин, орудуя рычагами трактора. — Ничего, одолеем, осилим, едрить его в тарантас! Все равно без зерна не останемся. Пшенная каша — это вам тоже хлеб». Соколов не решался напомнить Крапивину их первую встречу, но тот напомнил сам. «Как же это вы меня тогда пощадили? Могли бы... за угрозу жизни... взять за штаны». — «А как же ты меня пощадил?» — «Да уж не потому, что передрейфил. Э, были бы вы каким-нибудь дворянским сподручным... при подобной лютости вмиг порешил бы. А то человек, как ни говори, от своей власти...» — «Значит, врагом ты меня не считал». — «Какой там враг, вот если, не про вас будь сказано, дурак — это верно. Ну разве может разумный человек зерно в земле предавать смерти? Убийство, да и только. Ох и обидно было, что такие набитые дураки, горлопаны, не чем-нибудь, а советской властью стращали. А нам все думалось... горлопаны это так, по чьей-то дурости, по недомыслию и власть тут ни при чем. Потому-то мужик не брался за топор, как, бывало, до революции, не пускал красного петуха». — «Но было же, даже в зеленые банды уходили». — «Так то какой мужик, то мужик кулацкого заквасу. А я толкую про те времена, когда деревня уже была без куркуля».

Ах, Крапивин, как много ты объяснил из того, над, чем ломают головы советологи, поседевшие и полысевшие над загадкой: так что же сделала Советская Россия с мужиком?

Да, он плакал порой, когда вел своего савраску на общий двор первых колхозов. Но и светилась в глазах его надежда на лучшую долю, когда он называл свой колхоз «Красная звезда» или «Новый путь». А был тот путь неизведанным и в такую крутую гору, что крестьянину жутко иногда становилось. И если уж серьезно судить о нем, то оцените и то поле, на котором заводы выросли, города, армия, сокрушившая фашистскую Германию. Рабочим стал бывший крестьянин, ученым, воином. Ну а тот, кто все-таки не оставил пашню, что стало с ним? Да ведь строил и строит жизнь «без кулацкого заквасу». И есть, есть в его душе иной «заквас», который помог, допустим, Крапивину вынести все невзгоды. И вот в этом «заквасе» и весь секрет...

Соколов опять мысленно поднимает руку в нетерпеливом яростном остережении: не смейте, господа советологи, утверждать, что Крапивин разлюбил землю, что он не понимает ее, он просто получил куда позже, чем ваш фермер, технику, удобрения, агрономические знания. И это не его вина и не вина страны, на просторах которой он возделывает свои поля, — так уж было предопределено самой историей. Но если вас занимает человек, его душа, сущность его, то поставьте рядом Крапивина и вашего фермера. Чувствуете разницу? Крапивин не хищник. А ваш фермер, даже если природа сотворила его сущим ангелом, вынужден вскармливать в себе хищника, иначе сожрут его самого.

— Вот она, разница, — сказал Анатолий Петрович вслух.

Директор ММС вскинул голову, как бы спрашивая, о чем речь?

— И вы, товарищ Раззуваев, хотите, чтобы Крапивин на этом поле заткнул за пояс какого-нибудь американского или канадского фермера? — Соколов встал, подошел к невыкорчеванному корню. — Нет, вы предоставьте Крапивину равные возможности с тем фермером, чтобы и машины, и удобрения, и поле — все одинаково. Тогда человечество убедится, что именно Крапивин в грядущем способен накормить его досыта, спасти от голода. Вот какая у нас с вами задача, товарищ советский руководитель. Я вижу, вы озадачены: не перегрел ли секретарь обкома голову?

— Да нет, я, собственно, отлично понимаю, о чем вы...

— Тогда почему торчит здесь этот корень?

Зло сдвинув шляпу набок, Соколов ухватился за корень, оскалившись, рванул его один раз, другой. За этим занятием и застал его председатель облисполкома, неожиданно вынырнувший из пролеска на газике.

— Тебя-то мне и надо! — Анатолий Петрович показал на неподатливый корень. — А ну давай корчуй. Надо же наконец выкорчевывать нам в себе... — Не договорив, опять ухватился за корень, от натуги наливаясь кровью, даже взбухли жилы на шее.

Зимин смотрел на секретаря обкома с некоторым смущением, но сегодня ему была по душе злость Соколова. «Люблю, когда дает себя знать в человеке перец», — подумал он и, поплевав на руки, широко расставил могучие ноги:

— Позволь, Анатолий Петрович.