– На нее смотри, балбес, – прошипела настоятельница.
– Принц юный, красивый, наделенный всеми достоинствами и красотой молодого бога, склонился над принцессой, – вещала я.
Проперо испуганно вращал глазами. Голубыми, с длинными пушистыми ресницами.
– Целуй ее!
– Целуй! – приказала настоятельница.
Девчонки даже перестали притворяться, что прячутся, и высунулись из розового куста. С монастырской галереи гроздьями свисали любопытствующие монашки.
Поликсена смачно поцеловала свое запястье и показала на Корнелию. Просперо заморгал, но кажется, понял, что от него требуется, потому что покраснел и смутился.
– Ты же все слышишь и понимаешь, целуй ее! – я подтолкнула его в затылок.
Просперо стал наклоняться. Все замерли. Пухлые губы парня прикоснулись к губам Корнелии. Ресницы послушницы затрепетали, на лице появился румянец, она вздохнула и открыла глаза. Моргнула непонимающе и оттолкнула парня.
– Охальник! – взвизгнула Корнелия.
– Ай! За что? – воскликнул парень, падая навзничь.
Сестра Поликсена издала невнятный звук и стукнулась лбом о столб беседки. Мать Лаура творила обережные знаки и шептала молитву.
– Сыночек… сынок, – выдавил садовник и всхлипнул. Затем старик рухнул на колени и восхищенно посмотрел на меня. – Святая! Она святая!
– Только этого нам не хватало, – мать Лаура моментально пришла в себя.
– Отец! – воскликнул Просперо, поднимаясь с пола беседки. Испуганно ойкнул и коснулся губ рукой.
– Мамочка, – прошептала я, закрывая лицо ладонями. Что я натворила!
– Корнелия, поздравляю с пробуждением! – вступила мать Лаура и начала руководить. – Марш в дортуар! Просперо, поздравляю с исцелением! Матис, веди сына в лечебницу, его надо обследовать. Сестра Поликсена, осмотрите его, составьте заключение.
– О да, немедленно займусь, – сестра Поликсена явственно облизнулась, вцепляясь в рукав парня. С другой стороны к нему припал садовник, утирающий слезы счастья.
– А одежду мне оставят? – спросил Просперо, погладив рубашку на груди.
– Оставят, – кивнула мать Лаура и прошлась по парню оценивающим взглядом, отчего он покраснел, как маков цвет. – Вы, прикидывающиеся розами, проводите Корнелию в дортуар!
Корнелию окружили послушницы, ее трогали, пихали, обнимали.
– А больные зубы заговариваете? – вдруг раздался рядом голос плотной трудницы.
– Все вон из сада! А ты в мой кабинет, живо! – приказала мне матушка аббатиса и величаво развернулась, как пятидесятипушечный фрегат.
Галерея и сад моментально опустели. Вот это я понимаю, магия!
Медленно, нога за ногу, поплелась на ковер.
В кабинете начальницы уже сидел духовник и злобно буравил меня выцветшими глазами.
– Я непременно напишу в консисторию, какое вы тут устроили безобразие.
– Какое безобразие? Сценки из Писания можно и должно представлять на публике, воскрешение святой Евлалии вышло как нельзя лучше, – невозмутимо отозвалась мать Лаура. – Мы репетировали, патер Фернан.
– Ре… вы ре… репетировали? Из Писания? – задохнулся от возмущения патер Фернан. – Вы не может руководить монастырем, раз допускаете такое… такое…
– Сценическое действие, – подсказала я.