Василиск. Алхимическая мутация: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Исигон[23] и Нимфодор[24] передают, что в той же Африке есть семьи, которые занимаются колдовством; от их похвалы гибнут луга, засыхают деревья, угасают младенцы. Исигон добавляет, что такого же рода люди есть среди трибаллов и иллириев (они околдовывают взглядом и убивают тех, на кого долго пристально смотрят ненавистным, по преимуществу, взором); что зло их глаз больше ощущают взрослые; и то (что особенно примечательно), что у них в каждом глазу по два зрачка. Аполлонид[25] заявляет, что есть женщины такого же вида в Скифии, их зовут битиянками, а Филарх, что есть племя тибиев на Понте, и многие другие, подобные им, чьим отличительным знаком является сдвоенный зрачок в одном глазу и образ коня в другом{64}, а кроме того, что их нельзя утопить, даже обремененных одеяниями. Дамон повествует о племени фармаков в Эфиопии, совершенно отличном от них, чей пот при соприкосновении тел приводит к загноению. Цицерон, что из числа наших авторов, также утверждает, что все женщины, имеющие двойные зрачки, повсюду причиняют вред своим взором. Так что подобает самой природе то, что рождает она в человеке обычай, присущий диким зверям, — пожирать человеческое мясо, как и то, что желает она вселять во всякое тело и во взор людей погибель: вот и нет нигде такого зла, которого не нашлось бы в человеке» (Плиний. VII. 2. 16–18){65}.

Одно из таких парадоксографических сочинений, видимо, послужило источником для Гелиодора, автора приключенческого романа, размышляющего о «дурном глазе». Гелиодор иллюстрирует свои размышления двумя «природными» примерами, рассказывая о птице харадр и василиске.

Книги о необычных явлениях пользовались спросом у определенного круга читателей. Как свидетельствует писатель Авл Геллий, в его время (II в. н. э.) труды ранних греческих парадоксографов можно было найти в продаже в Италии. Речь идет о рукописях очень древних сочинений. Эпизод из книги Авла Геллия многое раскрывает в творчестве Плиния.

«Когда мы возвращались из Греции в Италию и, прибыв в Брундизий, сойдя с корабля на землю, стали прогуливаться по той знаменитой гавани, которую Квинт Энний назвал несколько необычным, но весьма изысканным словом praepes (счастливый, сулящий счастье), то увидели связки книг, выставленных на продажу. Я сейчас же с жадностью принимаюсь за книги. Все это были греческие книги, полные чудес и сказочных историй: вещи неслыханные и невероятные, а авторы их — древние, пользовавшиеся большим авторитетом: Аристей Проконнесский, Исигон Никейский, Ктесий, Онесикрит, Филостефан и Гегесий; сами же свитки из-за длительного пребывания в неподвижности покрылись грязью и имели ужасный вид. Однако я подошел и спросил о цене, и, привлеченный удивительной, неожиданной дешевизной, я за ничтожную сумму покупаю множество книг и в ближайшие две ночи быстро их просматриваю; во время чтения я сделал кое-какие извлечения оттуда и отметил чудеса, почти неизвестные нашим писателям, и написал к ним комментарии с тем, чтобы тот, кто прочитает их, не оказался совершенно невежественным и несведущим в слухах о такого рода вещах. <..> Также в этих книгах мы нашли то, что после я прочитал и в седьмой книге «Естественной истории» Плиния Старшего: будто бы в Африке есть некие семьи людей, насылающие чары голосом и речью; стоит им похвалить красивые деревья, густые нивы, миловидных детей, превосходных коней, скот, упитанный благодаря корму и уходу, как все это погибает без всякой иной причины. В этих же книгах также было написано, что губительное колдовство может совершаться с помощью глаз, и передают, что в Иллирии есть люди, которые убивают взглядом тех, на кого долго посмотрят, будучи в гневе, и сами эти мужчины и женщины, обладающие столь вредоносным взглядом, имеют по два зрачка в одном глазу» (Авл Геллий. Аттические ночи. IX. 4. 1–7).

Вскоре отвращение удержало Авла от ненадежных записей, «поскольку они нисколько не способствуют подготовке и укреплению жизненного опыта». Восторг от находки быстро сменился скепсисом, чего не скажешь о Плинии. Упомянутый Авлом Геллием Филостефан из Кирены (III в. до н. э.) — автор географического сочинения о необычных реках, источниках и их обитателях, был почтен Плинием: 29 сюжетов Филостефана вошли в «Естественную историю».

На одной из застольных бесед Плутарха обсуждается тема «дурного глаза». Если в римскую эпоху эта тема была предметом интеллектуальных размышлений, то в Средние века, помимо ученых, ею занялись инквизиторы, с целью обосновать право на насилие над теми, кого они называли ведьмами. Собеседники Плутарха в поисках причин загадочного явления привлекают различные свидетельства, но смертоносный василиск не входит в их число. В Средние века говорят о том, как василиск распространяет взглядом яд. Иными словами, тема цепенящего взора Медузы Горгоны переходит в плоскость «дурного глаза». Знакомство с материалами начнем с диалогов Плутарха.

«На одном обеде зашла речь о тех, кто слывет обладателем так называемого дурного глаза. Гости решительно высмеивали эти представления. Но принимавший нас у себя Местрий Флор говорил, что факты удивительным образом подтверждают эти рассказы, а отказывать им в доверии на том лишь основании, что мы не можем их объяснить, несправедливо: есть ведь тысячи вполне очевидных явлений, признанное объяснение которых нам недоступно. «Вообще, — сказал он, — искать разумное объяснение для всего существующего — значит отрицать существование удивительного. Ведь именно там, где от нас ускользает понимание причины, возникает удивление, а в этом начало философии: так что отрицающие удивительное некоторым образом отвергают и философию. Надо, — сказал он, — причины фактов исследовать рассуждением, а сами факты брать из наблюдений. А наблюдается много такого удивительного. Так, узнаем мы о людях, которые вредят своим взглядом, особенно детям, как обладающим мягким и слабым сложением, легче изменяющимся в сторону порчи. В меньшей степени поддаются этому те, чья телесная природа достаточно оформилась и окрепла. Однако же Филарх сообщает, что в области Понта живет древнее племя фибий-цев, которые губительны не только для детей, но и для взрослых: кого достигнет их взгляд, их дыхание или звук их речи, тот заболевает и чахнет. Обнаружили это, очевидно, те, кто приобрел вывезенных оттуда рабов. Тут не столь удивительно губительное действие соприкосновения: известно ведь, что положенные рядом с орлиными перьями перья других птиц портятся, их опушение истлевает и опадает[26]: точно так же и соприкосновение с одним человеком может быть безвредным, а с другим — вредоносным и губительным; а вот что взгляд вредит и портит, это наблюдается, как я уже сказал, но вызывает недоверие вследствие невозможности отыскать причину».

«Да вот, — сказал я, — ты сам напал на какой-то след этой причины, придя к мысли о неких истечениях, испускаемых телами: ведь и запах, и голос, и токи дыхания — все это некие частицы, посылаемые живыми телами и воздействующие на затронутые ими наши органы чувств. Естественно, что подобные токи возникают более всего именно от живых существ вследствие их теплоты и подвижности: дыхание создает своего рода пульсирующие толчки, сотрясающие тело и заставляющие его непрерывно посылать такие истечения. И направляются эти истечения по преимуществу, как это и понятно, через глаза: ведь наш орган зрения, будучи чрезвычайно подвижным, вместе с дуновением, несущим его огненный блеск, рассеивает какую-то удивительную силу, порождающую у человека многие переживания и действия. Ведь в соответствии с тем, что человек видит, он испытывает и наслаждения, и огорчения; так, зрение полагает начало и эротических переживаний, сильнее и глубже всего волнующих душу: когда влюбленный взирает на красоту предмета его любви, он как бы тает, изливаясь в своем чувстве, обращенном к ней. Было бы, полагаю я, удивительно, если бы кто, допуская, что человек может через посредство зрения подвергаться внешнему воздействию и претерпевать вред, отрицал бы возможность таким же путем воздействовать и вредить. Встречающиеся друг с другом взоры любящих своим то ли светом, то ли истечением заставляют их таять и замирать, вызывая у них смешанное с болью наслаждение, которое они сами называют «сладко-горьким»: ни осязание, ни слух не могут так ранить, как эти сливающиеся взоры. Такова эта взаимная передача через зрение, что надо считать вовсе далекими от любовных переживаний тех, кто удивляется, что мидийская нефть воспринимает пламя от находящегося на расстоянии огня^{66}. Ведь взоры любимого, хотя бы и направляемые издали, зажигают огонь в душе влюбленного. Далее, мы часто узнаем о помощи, которую получают больные желтухой от вида ржанки: посмотрев на эту птицу, они излечиваются. Очевидно, ей присущи такая природа и такое растворение, что она притягивает и воспринимает болезнь, устремляющуюся, как поток, через орган зрения. Поэтому ржанка и не выдерживает взгляда, а отворачивается и закрывает глаза: не из нежелания предоставить лечебную помощь, как полагают некоторые, а по той причине, что сама испытывает при этом как бы ранящий ее удар[27]. А из остальных болезней более всего передаются заразой глазные: такова способность глаз передать другому болезнетворное начало».

«Это очень правильно, — сказал Патрокл, — но только относительно телесных явлений; что же касается душевных, каковым и является сглаз, то каким образом вредоносность взгляда воздействует на тех, кого он затрагивает?» — «Разве ты не знаешь, — возразил я, — что душевные движения соответственно располагают и тело?.. От огорчений, денежных забот, ревности человек бледнеет и худеет; зависть, не менее глубоко внедряющаяся в человеческую душу, злой порчей наполняет и тело, как это выразительно передают живописцы, отображая ее в своих произведениях. И вот, когда человек, проникнутый таким настроением, устремляет на кого-нибудь свои взоры, то его глаза как орган, ближе всего расположенный к местопребыванию души, втянув в себя порчу, поражают того как бы отравленными стрелами» (Плутарх. Застольные беседы. V. 7. 1–3).

Спустя два столетия герои любовно-приключенческого романа Гелиодора, который сегодня рассматривается как аллегорический роман, как сознательное иносказание^{67}, обсуждают тему «дурного глаза», и один из них в качестве примера ссылается на губительное свойство василиска: «Ведь вот в чем дело: этот окружающий нас воздух проникает вглубь нас через глаза, ноздри, дыхание и другие пути. Те свойства, какими обладал он снаружи, вносит он в тех, кто его впивает, занося в них семена тех недугов, что были в нем, когда он вошел в тело. Поэтому, когда с завистью взирают на красоту, то наполняется окружающий воздух этим дурным свойством, и завистник источает на ближних свое дыхание, полное горечи. Оно очень тонко, и поэтому проникает до самого мозга костей. И многим болезни приносит зависть, имя которой — дурной глаз. К тому же, Хрикл, обрати внимание еще вот на что: сколько людей заразилось глазными болезнями и сколько — разными поветриями, вовсе не прикасаясь к больным, удаляясь от их ложа и от стола и только подышав с ними одним воздухом. Я могу это тебе подтвердить если не иным примером, то хоть возникновением любовной страсти: своим зарождением она обязана видимым предметам, и, словно дуновение, через глаза, стрелою вонзается в душу страсть. Да это и очень естественно, ведь из средств наших ощущений зрение — самое подвижное и горячее, — оно наиболее восприимчиво к истечениям и свойственным ему огневым духом навлекает любовь с ее переменами. Если, для примера, надо тебе привести действительный случай, записанный в наших священных книгах о животных, так вот он: харадрий исцеляет страждающих желтухой^{68}. Если больной этой болезнью взглянет на эту птицу, она убегает, отвратив свой взор, с закрытыми глазами, не потому, как думают некоторые, будто бы она отказывает в своей помощи, но оттого, что, увидав такого больного, она, естественно, притянет к себе его болезнь. Вот почему она избегает взгляда, как удара. Ты, может быть, слышал о змее, называемом василиском, который одним своим дыханием и взглядом сушит и губит все, что ему попадается. Поэтому не надо удивляться, если случается людям сглазить тех, кто им всего дороже и кому они желают лишь добра: природа вызывает в них зависть, и они творят не то, чего желают, а то, что свойственно их природе»^{69}.

Ни при каких условиях смертоносный взгляд василиска к сглазу отношения иметь не может. Те, кто наделил ядовитую змею свойством Горгоны, исследовали стремление к смерти, — тайну, не разгаданную до сих пор. Гелиодор же ставит ее в один ряд с дурным глазом. У Гелиодора тема оцепенения под оком змеи-горгонии вытесняется темой порчи завистливым взглядом. В последнем случае из глаз направляются истечения и поражают словно отравленные стрелы.

Ибн Сина так определял природу сглаза: «Причина его кроется в удивительном душевном состоянии, оказывающем воздействие удивлением, выражаемым по поводу какого-либо качества объекта удивления»^{70}.

В заключение вернемся к вопросу Б. Сакс: почему искушенные люди восемнадцатого и девятнадцатого веков продолжали приписывать силу злого глаза гремучим змеям, тогда как в человеческом контексте это явление они считают абсурдным суеверием? Согласно Гаррисону и Аренсбергу, вера в колдовство наиболее характерна для сравнительно однородных культур, в то время как вера в сглаз характерна для культур, которые подверглись расслоению, но еще не бюрократизированы. И колдовство, и сглаз, как правило, являются выражением зависти, направленной через барьеры статуса. Авторы утверждают, что вера как в колдовство, так и в дурной глаз ослабевает, когда политические и социальные системы становятся бюрократизированными, а власть — все более безличной^{71}.

По мнению Б. Сакс, сведения о василиске и гремучей змее соответствуют предложенным Гаррисоном и Аренсбергом моделям. Как показал Артур Лавджой в своей классической книге «Великая цепь бытия», с древних времен преобладающее представление о природе было иерархическим, независимо от того, был ли восходящий порядок задан «провидением» или «эволюцией»^{72}. Человека обычно помещают на вершину земных существ, ниже следуют млекопитающие, птицы и рептилии. Гремучая змея, как и василиск до нее, почти всегда характеризуется способностью воздействовать на «высшие» существа. В природе многие гремучие змеи питаются ящерицами, но в сведениях начала девятнадцатого века в качестве жертвы обычно упоминаются только птицы и тушканчики. Дарвиновская теория намекает на социальную мобильность в феодальном царстве природы, но это применимо только к видам, а не к отдельным существам. Гремучая змея была символом бунта против сложного иерархического порядка природы. Ее сначала демонизировали, затем ей приписали человеческую мотивацию вместо инстинктов, и, наконец, произошло стирание границ между змеями и людьми, что, по мысли Б. Сакс, выглядит проекцией социальных моделей на царство животных.

Ядовитая энергия

Неустойчивая двойственность василиска задана изначально. В одном из своих превращений сверхъядовитая змея из поэмы Никандра обретает дополнительное оружие — смертоносный взгляд Медузы Горгоны. Это избыточное усиление вредоносности. То же самое могло произойти с катоблепом, согласно пояснению Афинея, губящим жертву не ядовитым дыханием, а неким излучением от особенной природы его глаз (Афиней. Пир мудрецов. V. 221). Ядовитое дыхание и смертоносный взгляд у горгоний конкурируют до тех пор, пока не обретает популярность античная теория об истечении из глаз порчи и яда. Василиск магов — змея-горгония, случайно попавшая в свиток энциклопедии Плиния, окончательно покидает пространство европейской средневековой культуры. Горгонию, под чьим взглядом жертва каменела, сменяет змея, рассылающая ядовитую энергию. Эта фигура была бы достойна нового имени.

Мысль о том, что смертоносность взгляда василиска заключается в возбуждении ядовитой субстанции, направляемой на жертву, в научном аспекте изложена ученым-францисканцем Роджером Бэконом, в познавательном — в учебном пособии Брунетто Латини, в поэтическом — анонимным автором «Бестиария любви». Ядовитая змея (из поэмы Никандра) избавилась от своей сумрачной тени — василиска магов, и вновь убивает жертву исключительно ядом. Только теперь ядовиты не истечения змеи или ее дыхание, а взгляд.

Вопрос о том, существует ли связь между способностью человека видеть и передавать взглядом порчу, волновал ученого Ибн Сину (Авиценну)^{74}. Сочинение Авиценны было известно теологу Фоме Аквинскому (12251274). В «Молоте ведьм», трактате, изданном в 1487 г. монахами-инквизиторами в качестве пособия по борьбе с ведьмами, имеется выписка, вероятно, из «Зерцала природы» Винцентия де Бовэ. «Большая сила лежит в глазах, если мы обратим свое внимание на то, что происходит в природе. Видя первым, волк не воет. Василиск убивает, если видит первым. Он умирает сам, когда его первого увидят[28]. Причина тому, что василиск своим взглядом убивает человека, заключается в том, что взгляд и воображение возбуждают в нем ядовитые вещества, которые из его глаз передаются окружающему воздуху, а оттуда проникают через дыхание в человека. От этого он околдовывается и умирает. Если же человек первым увидит василиска и пожелает его убить, то для этого должен предварительно обвеситься зеркалами. Как только василиск посмотрит в них, то зараженный им воздух отразится от них и вернется на него, отчего он и умирает. Неизвестно, почему человек, убивающий василиска, сам не умирает. Здесь мы имеем дело со скрытой причиной»^{75}.

Мысль о том, что у загадочных явлений есть причина и она скрыта, не могла родиться в головах инквизиторов. Их трактат — механическая сумма выписок из чужих сочинений. На вопрос же, почему человек, первым увидевший василиска, сам не умирает, ответ простой — умирает, а постановка вопроса является ложной. Самое любопытное утверждение касается того, что ядовитые истечения можно отразить зеркалом. Кому принадлежит эта смелая идея?

Теория о возбуждении некой субстанции (species), которая может быть как ядовитой, так и благотворной, передаваемой взглядом, разрабатывалась ученым Роджером Бэконом (1214–1292) и изложена им трактате «О тайных деяниях искусства и природы и о ничтожности магии». Суть ее такова: «И поскольку истина ни в чем не может навредить, следует со всем тщанием рассмотреть то обстоятельство, что любое действующее производит от себя во внешнюю материю силу и species; и не только субстанция, но и действующая акциденция из третьего вида качества. И вещами производятся силы, одни из которых чувственно воспринимаемы, а другие — нет. И поэтому человек может производить вне себя силу и species, прежде всего потому, что он благороднее всех телесных вещей (преимущественно благодаря силе разумной души); тем не менее, от человека, как и от прочих животных, исходят запахи и тепло. И мы видим, что прочие животные изменяют вещи, которые им попадаются, например, василиск убивает одним взглядом, волк делает голос человека хриплым, если ранее видел человека, а гиена не позволяет собаке лаять в своей тени, как рассказывает Солин в «Чудесах мира», а также другие авторы[29]. <..> Солин рассказывает, что в Скифии есть женщины, имеющие два зрачка в одном глазу, которые могут, находясь в гневе, убить человека одним взглядом[30] (отсюда слова Овидия «вредит двойной зрачок»). И мы знаем, что человек с меланхолическим темпераментом и больной заразной болезнью, например проказой, эпилепсией, лихорадкой, глазными недугами и т. п., заражает других, находящихся рядом. И наоборот, люди с сангвиническим темпераментом, здоровые, а особенно юные, воздействуют на окружающих благотворно, и они радуются их присутствию. И это, как говорит Гален в своем «Искусстве», происходит по причине приятного дыхания, благотворных и приятных испарений и естественному хорошему теплу, а также благодаря силам и species, от них исходящих»{76}.

Как мы уже выяснили, в образе василиска сопряжены свойства двух фигур — Медузы Горгоны и змеи, следовательно, можно говорить о комбинации смертоносного взгляда и особой ядовитости. Вот почему взгляду василиска приписывается способность распространять яд в пределах, доступных его взору. Таким образом, эта змея отравляет огромные пространства. Писателя Брунетто Латини, современника Роджера Бэкона, смущало чрезмерное накопление смертоносных характеристик василиска. В его представлении змея настолько ядовита, что заражает воздух так, что деревья сохнут. А людей убивает, лишь только их взгляд упадет на змею. В этом пункте он вынужден сослаться на авторитетное мнение: «Хотя древние говорят, что тот, кто первым взглянет на василиска, не умирает до момента, пока тот сам не посмотрит на него». На самом деле, эту тему обсуждали сирийцы и арабы и посвятили в нее первых крестоносцев. Античных авторов интересовала сила взгляда диких зверей. Согласно Плинию, «в Италии верят, что взор волков вреден и что у человека, которого они увидят раньше [чем он их], тотчас отнимается речь» (Плиний. VIII. 80). Таким образом, тема взгляда Медузы Горгоны окончательно вытесняется из бестиариев.

На пике популярности «Молота ведьм» был опубликован трактат «О причинах естественных явлений или о чародействе» итальянского профессора философии Пьетро Помпонацци (1462–1525). Ученый полагает, что благодаря изучению естественных наук человек может осуществить действия, доступные демонам, безо всякого содействия с их стороны. Этот сложный выверт — реверанс в сторону инквизиции, стоящей на страже интересов церкви. Прелаты церкви полагали, что только у них есть право трактовать тайны мироздания. С позиции церкви, истинными являются божественные чудеса, исследование же природных загадок равносильно колдовским практикам, а награда исследователю — костер.

Пьетро Помпонацци перечисляет известные с античности природные загадки, в одной из которых упоминается свойство василиска, способного отравить воздух на больших пространствах (таков василиск Солина, губящий птиц ядовитым дыханием). Профессору известен василиск, с которым еще не произошло ни одного превращения.

«И если верно то, что рассказывают многие достойные доверия люди, а именно, что существуют известные травы, минералы, либо иные такого рода предметы, отвращающие гром, дождь и ветер, и что могут быть естественным образом обнаружены иные предметы, их наводящие, то люди могут познавать эти вещи естественным путем и, прилагая активные начала к пассивным, могут наводить град и дожди и отвращать их. По-моему, это вполне возможно: уж если рыба величиной с палец может удерживать на месте нагруженный корабль длиной в 200 футов и более, движимый веслами и ветром, и электрический скат поражать незаметно на расстоянии, а царек или василиск может отравить воздух на огромном пространстве, и многие виды змей могут совершать подобные невероятные действия, о чем много рассказывают философы и врачи, и если тюлень и лавровое дерево отталкивают молнии, и если происходит бесконечное множество других подобных явлений, то не кажется невероятным, что можно обнаружить такие предметы, которые производят град и дождь, и другие, способные их отвращать. Мне кажется, если демоны делают это, прилагая активные начала к пассивным^{77}, то и люди могут познать подобное естественным путем»^{78}.

Все перечисленные здесь примеры взяты из античных книг и относятся к невероятным явлениям, которые вошли в сборники парадоксографов и обсуждались Плинием и Плутархом. В этом плане профессор Пьетро Помпонацци оказался заложником литературной (ненаучной) традиции. Новость была в том, что ученый заявил о своем праве на обсуждение природных загадок, при этом оставив в неприкосновенности сохраненный церковью дискурс о демонах, соучаствующих в магических ритуалах. За трепетным отношением церкви к демонам стоит неосуществленное стремление уничтожить науку прорицаний (теургию), открывавшую античному человеку путь к общению с духами и ангелами.

Согласно исследованию Э. Р. Доддса, из двух ветвей теургии первая, известная как телестика, связана с одушевлением магических статуй для того, чтобы получать от них оракулы{79}. Вот свидетельство Климента Александрийского: «Знающие заклинания воздвигают статуи около храмов и могил усопших, вызывают души умерших, называя их демонами и научая тех из них, кто отличался праведной жизнью, служить людям, путешествуя в околоземном пространстве. Ведь они знают, что души некоторым естественным путем управляют телом» (Климент Александрийский. Строматы. VI. 31. 5). Обряды, заставляющие демонов исполнять приказы заклинающего их человека, не имеют отношения к предмету интереса парадоксографов — удивительным явлениям в природе, причина которых неизвестна.

Пьетро Помпонацци упомянул ската и ремору. Что о них пишут древние авторы? Эффект оцепенения, производимый электрическими свойствами некоторых морских животных (мраморным электрическим скатом Torpedo marmorata или Torpedo Narce Risso), каким-то малопонятным образом породил античную легенду о реморе (из породы присасывающихся рыб), которая, прилипнув к судну, способна его остановить. Ремора хорошо известна зоологам. Отличительной ее чертой является большая плоская овальная присоска в верхней части головы, на месте спинного плавника. С помощью присоски рыба прикрепляется к более крупной рыбе либо к днищу корабля и таким образом перемещается по морю. Плиний пишет о ней следующее: «Существует маленькая рыбешка, обычно водится она возле скал и называется эхенеис; люди полагают, что, когда она присасывается к находящемуся в воде килю корабля, корабль замедляет ход; поэтому ее так назвали [ремора — «помеха»]; и также по этой причине у нее дурная слава, ибо она приносит неудачу в любовных делах, ибо ею околдовывают и мужчин, и женщин, и лишают их любовного пыла и страсти; так же вредит она в делах судейских, затягивая решение дела и судебное разбирательство» (Плиний. IX. 79){80}.

На одном из пиров, где присутствовал Плутарх, гости обсуждают вопрос о реморе: «Однажды, когда было подано блюдо разной мелкой рыбы, траллиец Херемониан, указав нам на одну рыбку с удлиненной и заостренной головой, сказал, что она похожа на ремору, которую он видел, плывя в Сицилийском море: он тогда удивился силе, которая позволяла этой реморе резко замедлять ход корабля, пока начальник гребцов не захватил ее, обнаружив присосавшейся снаружи к кораблю. Некоторые из присутствовавших смеялись, говоря, что Херемониан поверил неправдоподобной сказочной выдумке. Но были и такие, кто приводил весьма распространенные рассказы о всевозможных так называемых антипатиях».

Плутарх предлагает другое объяснение загадки, предварительно указав, что люди часто путают причину и сопутствующий признак: «Общей причиной вызвано и то, что корабль медленно плывет, и то, что он привлекает ремору: пока корабль не у тратил сухости и не очень отяжелел от проникающей в древесину влаги, киль легко скользит в воде, разрезая волны, которые без сопротивления уступают чистому дереву; а когда корабль сильно пропитается влагой и обрастет водорослями и мшистым налетом, то притупляется древесное острие, а волны, встречая обросшую поверхность, дольше на ней задерживаются. Поэтому моряки и очищают поверхность корабля от наростов. А так как именно к этим наростам вследствие их вязкости особенно часто присасывается ремора, то ее и сочли за причину замедления хода корабля, а не за следствие той причины, которая в действительности вызвала это замедление» (Плутарх. Застольные беседы. II. 7).

Пьетро Помпонацци заимствовал у Плиния и сведения о магических свойствах лавра и тюленьей шкуры: «Только в лавровые деревья — из всех порождений земли — молния никогда не бьет. В землю она проникает на глубину не более пяти футов. Поэтому кто боится молний, полагают наиболее безопасными пещеры большей глубины или палатки из шкур зверей — так называемых тюленей, потому что из всех морских зверей молния не бьет только в тюленя, подобно тому как из птиц она не поражает только орла, которого за это и изображают держащим в когтях молнии» (Плиний. II. 56){81}.

[23] Исигон Никейский — греческий географ-парадоксограф, написавший книгу «О невероятном». Годы жизни неизвестны (датируют от III в. до н. э. до начала I в. н. э.).

[24] Нимфодор — греческий историк IV в. до н. э.

[25] Аполлонид — греческий географ первой половины I в. до н. э., написавший «Перипл Европы».

[26] К подобному же роду явлений следует отнести ситуацию, описываемую в «Книге иероглифов»: «Как [изображают] человека, побежденного более слабым. Когда хотят изобразить человека, побежденного более слабым, то рисуют две шкуры, одна из которых — гиены, другая же — леопарда. Поскольку, если эти две шкуры положить рядом, то шкура леопарда теряет волосы, другая же нет» (Гор-Аполлон. Книга иероглифов. II. 70). О том, что тимпаны или литавры, сделанные из волчьих шкур, заставляют «неметь» другие тимпаны, пишет Оппиан. «Если, содрав с волка шкуру, ты сделаешь хорошо звучащий тимпан, дидимийский, «теряющий плод», то он зазвучит наравне со всеми; другие же тимпаны, сначала громко звучащие, он заставляет смолкнуть, и, наконец, заглушает все звуки. Мертвая овца содрогается от ужаса до смерти, хотя и волк мертв» (Оппиан. Искусство псовой охоты. III. 282–287). «Если шкуру льва положить на другие шкуры, то изо всех них вылезет вон шерсть» (Хубайш Тифлиси. XII. 34а).

[27] «У ржанки есть такой дар, за который, клянусь Зевсом, она достойна самого большого почитания. Если человек, больной желтухой, пристально посмотрит на нее, и она ответит, не отводя взгляда, как будто соперничая, то этот ответный взгляд излечивает человека от названного недуга» (Элиан. О свойствах животных. XVII. 13).

[28] Это цитата из «Восточной истории» Якова де Витри (1160–1240), епископа Акры.

[29] Представление о том, что гиена могла воздействовать на свою жертву через ее тень, восходит к древнегреческим «Рассказам о диковинках»: «В Аравии, как рассказывают, водится разновидность гиен, которые, взглянув в глаза животного или наступив на тень человека, вызывают у тех оцепенение и такую неподвижность, что они не в состоянии пошевелиться. Такое же воздействие они оказывают на собак» (Псевдо-Аристотель. 145). У Элиана, наоборот, особое свойство приписывается тени самой гиены: «На собак она нападает следующим образом: в полнолуние, оставив блеск луны позади себя, отбрасывает свою тень на собак, тотчас заставляя их молчать, и, зачаровав, как колдунья, увлекает их за собой со связанными языками и делает с ними тогда что хочет» (Элиан. О свойствах животных. VI. 14).

[30] В свою очередь, Солин ссылается на Аполлонида, автора описания плавания вокруг Европы (жил не ранее первой половины I в. до н. э.). «Аполлонид сообщает, что в Скифии встречаются женщины, которых называют битиями. У них в глазах двойные зрачки, и если такая женщина в сердцах на кого посмотрит, тот человек умирает» (Солин. 1. 101).