Анжела Владленовна засмеялась. По-настоящему, на одном выдохе, как утром с Аркадием Борисовичем.
— Вы удивительный человек, Роман Дмитриевич.
— Мне говорили. Правда, другими словами.
[ Зафиксирован прогресс задания «Наладить отношение с Анжелой Владленовной». Текущее значение: 45%.]
Ага. Проснулся. Полдня тишины, а стоило отказаться от конфеты — сразу проценты.
— Да, чуть не забыла. — секретарь достала из лотка тонкую стопку листов и протянула мне. — Талоны на питание по вашему классу на новый период. Подпишите и раздайте через старосту.
— Хорошо.
Развивать успех задания я решил в другой раз, чтобы ненароком не запороть прогресс. Все-таки я прекрасно осознавал, что не каждый человек может долго выдерживать общество психа вроде меня.
А потому я свернул листы в трубочку, убрал их во внутренний карман олимпийки и вышел, на ходу посмотрев на часы. До конца большой перемены оставалось двенадцать минут, а мне еще предстояло каким-то образом перехватить ОБЖшника. Значит, на второй этаж, к мастерской, и желательно бегом.
На лестнице между первым и вторым меня перехватили.
— Роман Дмитриевич! — Алена, держась за перила, спускалась мне навстречу и улыбалась во все тридцать два. — А я как раз думала, куда ты пропал. Пойдем обедать? Сегодня гороховый суп, я узнавала.
— Не могу. Тороплюсь.
— А после? Я могу занять…
— У меня дело на весь урок. Извини.
— А. Ну да. Конечно… — она кивнула, поправила блузку, хотя та и так сидела идеально, и развернулась, пропуская меня в потоке несущейся мелкотни. — Тогда в другой раз, беги.
И сама устремилась вниз, перебирая ступени куда быстрее, чем раньше.
Вывод напрашивался простой и очевидный. Проголодалась. Видать, большая поклонница школьного разваренного в кашу горохового супа с гренками. Блюдо весьма на любителя. Но я все равно мысленно пожелал ей приятного аппетита и побежал наверх, скользя в запахе моря, оставшемся на лестничном марше.
Приятный аромат.
К мастерской я подскочил ровно в тот момент, когда в замке повернулся ключ.
— Петр Николаевич!
Трудовик обернулся. Сухой, жилистый, на полголовы ниже меня, в синем засаленном рабочем халате. Из-под воротника торчала клетчатая рубашка, на носу — очки, на плече — сумка, с выглядывающим из бокового кармана пучком зеленых черенков, замотанным во влажную газету. Руки он вытирал на ходу, и по ним читалась вся трудовая биография: заусенцы, въевшаяся морилка, длинный белый шрам через костяшки.
— О. Физкультура! Генина смена. — мужчина глянул на наручные часы, а потом на меня. — Если вы насчет ведомости, то я ее сдал.
— Я насчет другого. Найдется пять минут?
— Пять минут найдется в четверг. — часы удостоились второго взгляда. — Автобус у меня, молодой человек. В десять-пятнадцать был утренний, следующий в двенадцать-пятьдесят, и на нем я планирую сидеть у окна. А вам разве не пора в столовую? Или, скажем, скакалки пересчитать?
— Скакалки пересчитаны. У меня окно до седьмого урока, так что время есть. Вопрос в вашем.
— Ишь ты. — он смерил меня еще одним взглядом. — Ладно, излагайте. Но коротко.
— У десятого класса долги по вашим предметам. Я обещал им закрыть их в обмен на общественно полезный труд, и они его уже отработали. Дело за малым — мне нужно, чтобы вы поставили зачеты. Готов предложить что-нибудь взамен.
Заготовок у меня имелось три штуки, включая заход через больную спину, и ни одна не понадобилась. Психо в свое время утверждал, что честность статистически дешевле. Похоже, в кои-то веки его статистика совпала с реальностью.
Петр Николаевич помолчал, глядя на меня снизу вверх, и в третий раз посмотрел на часы. Что-то в них его, видимо, убедило.