Кузьмин слушал с другого конца лавки, где чинил перчатку, и в какой-то момент поднял голову.
‐ Вы бы это дело бросили.
‐ Какое?
‐ Дома строить. — Он перекусил нитку зубами. — Порадуешься, а потом вдвое горше.
Пётр щёлкнул костяшкой и не ответил. Кузьмин посидел ещё немного, потом достал из планшета свою рамку из плекса, посмотрел на неё против света и убрал обратно.
Восемнадцатого распогодилось, и пошло по три вылета. Девятнадцатого взяли Могилёв-Подольский, наши вышли к Днестру сразу в нескольких местах и в ночь на двадцать первое перебрались на тот берег на чём попало. Двадцать второго нам приказали перелетать снова.
Новое поле лежало километрах в пятнадцати от Днестра, у дороги, оно было немецкое: бетонная рулёжка, обрубки капониров, восемь сожжённых машин по краям. Полоса цела, землянок нет. Лётчиков положили в хате у дороги на соломе вповалку, Батя лёг там же у порога. Технари ушли к сапёрам в школу без крыши, накрыв угол брезентом. Клаву с девчатами хозяйка забрала к себе за занавеску.
Пахомыч приехал двадцать третьего и в первый же вечер объявил, что здешняя земля хуже прежней, потому что в ней камень.
‐ Ты возьми ком, разотри. Чуешь? Сохнет быстро, а держит плохо.
Двадцать пятого нас подняли в семь утра восьмёркой на прикрытие войск, шедших на Бельцы. Утро было ясное, первое по-настоящему ясное за месяц, и из-за этого всё выглядело чужим. Земля лежала бурая в проталинах, а по дорогам шли на юго-запад столько наших, сколько я за войну ни разу не видел.
Немец в тот день дрался всерьёз, потому что ему было куда отходить и надо было успеть.
‐ Кама, я Граб. Западнее вас, высота три, до шестнадцати. Идут на колонны.
‐ Понял.
Восьмёрку вёл я. Внизу мы с Артёмом и Пётр с Гавриловым, выше Голубь с Мезенцевым и Кузьмин с Лапшиным. Шли на трёх с половиной, и первым я увидел прикрытие: восемь точек выше и левее на солнце.
‐ Первый, я Голубь. Верхние мои?
‐ Твои. Мы по нижним.
Мы ринулись вчетвером наискось на группу, шедшую в правом пеленге. Это оказались «фоккеры» с бомбами под брюхом, их было девять.
Первого я взял сверху в четверть и промазал, он сбросил и ушёл подо мной вниз. Пётр прошёл справа сзади по второму, и тот сбросил не туда, куда собирался. Их работа была положить бомбы на дорогу, а они скинули их в поле.
Потом сверху надвинулись те, кого держал Голубь, и небо перестало быть просторным. Я тянул за одним, уходившим со снижением на запад, и почти достал, когда вывернул на солнце. Левый глаз помутился, и я моргнул, потерял этого «фоккера» на секунду и больше не нашёл.
‐ Первый, сзади! Первый, справа сзади, двое!
Голос был Тюрина. Я бросил машину вправо и вниз через них, потому что вверх было нельзя. Трасса прошла там, где я только что был. Прижало так, что по краям поплыло серым, выровнялся я метров на четыреста ниже.
Один из них проскочил, полез вверх разворачиваться, и в этот момент подставил мне брюхо. Считать я ничего не стал. Он влез в кольцо целиком, как в оправу, и я дал длинную вдоль борта от мотора. У него встал винт, машина осела, потеряла скорость и пошла к земле, вращаясь по горизонтали.
‐ Второй, я первый. Где ты?
‐ Справа выше. Я тут.
Собрались минут через шесть все восемь и пошли домой на двух с половиной, растянувшись. Вот тогда я и почувствовал в кабине бензин. Стрелка бензиномера стояла ниже, чем ей полагалось. Я смотрел на неё, потом на часы и не мог сообразить, когда это случилось: удара я не помнил.
‐ Кама, я первый. Пробит бак. Иду с вами, но если сяду раньше, не удивляйтесь.
Считал я вслух и кусками. До дома пятьдесят минут по прямой. Расход на этом режиме я знал примерно, а сколько уходит в дыру, непонятно. Стрелка падала не камнем, значит, протектор затянуло, но не насухо.
‐ Первый, я второй. У тебя течёт снизу.
‐ Сильно?
‐ Тянется как ниткой.