Я убрал обороты до тысячи четырёхсот и пошёл со снижением. Артём висел справа сзади и молчал. Последние двадцать минут я не думал ни о чём, кроме стрелки. Она давно лежала на нуле, а мотор всё работал.
Полосу я увидел с двенадцати километров. Сел с прямой, без круга, и на пробеге метров за сто до конца мотор чихнул и встал. Машина прокатилась ещё немного и остановилась поперёк собственного следа.
Кондрат полез под плоскость раньше, чем я открыл фонарь. Вылез оттуда с чёрными руками и сказал, что дыра одна снизу, в центроплане справа, и что протектор своё сделал, только поздно.
‐ Сколько там осталось?
‐ Сейчас сольём и посмотрим.
Слили. Он поставил ведро на бетон, посмотрел в него, потом на меня, потом опять в ведро.
‐ На четыре минуты. Может, на пять.
Двадцать девятую он нарисовал на другой день, разведя краску гуще обычного, и потом ещё раз прошёлся по нижнему лучу.
Двадцать шестого мы вышли на границу. Узнали раньше сводки от Заболотного: он приехал из дивизии в обед и рассказывал у полуторки, не снимая шинели, что ночью двадцать седьмая армия вышла к Пруту и что там уже стоят пограничники и ставят столбы. Слушали молча. Потом кто-то спросил, какие столбы.
‐ Полосатые, — сказал Заболотный. — Обыкновенные пограничные столбы. Они на этом месте с сорок первого года не стояли.
Вечером по радио читали приказ Верховного. Сначала кому он обращён, потом чем овладели: Днестр форсирован, взяты Бельцы, Фалешты и Глодяны, войска вышли на государственную границу по реке Прут на фронте в восемьдесят пять километров. Потом пошли номера дивизий, которым присваивали наименование Днестровских, и список был длинный. В конце объявили благодарность и назначили салют: двадцать четыре залпа из трёхсот двадцати четырёх орудий.
Кузьмин по обыкновению считал залпы вслух и сбился на шестнадцатом. Я стоял и вспоминал, что в учебнике про этот день была фотография: пограничный столб, рядом двое и подпись в две строки. Спиридоныч ушёл к котлу, не дослушав, и полночи там чем-то гремел. Утром выяснилось, что он напёк на всех оладий.
Двадцать восьмого нас водили на прикрытие войск уже за Бельцы. На обратном курсе я прошёл над той самой рекой, петлявшей между голых ветел, и с четырёхсот метров разглядел на нашем берегу свежий накат брёвен и людей около него. Река была узкая и мутная от паводка.
В тот вечер я решил, что теперь покатится быстро, и держался этой мысли до середины апреля. Двадцать девятого пришла бумага. Ковригин ходил с ней полдня, а к вечеру объявил, что тридцатого построение и чтоб все были в порядке. Кто в чём будет стоять, он потребовал доложить ему лично и завёл под это отдельный лист с росписями.
Порядок дался тяжело. Гимнастёрки за месяц по хатам и соломе стали такими, что их проще было выбросить. Утюг нашли в селе, чугунный на углях, у старухи, к которой Ковригин ходил договариваться про молоко. Она его дала под честное слово, а потом дважды приходила смотреть, цел ли. Очередь вёл Пахомыч по списку и никого не пускал вперёд, включая себя.
Сапоги были отдельной бедой. Гаврилов взялся тереть свои мокрой тряпкой и только развёз грязь по голенищу.
‐ Дай подсохнуть, потом щёткой, — я забрал у него тряпку. — По мокрому только вгонишь глубже.
‐ Так к утру не высохнет.
‐ Высохнет, если у печки поставить. Не вплотную только.
Пахомыч, стоявший тут же со списком, немедленно объяснил всем, что вещь эта давно известная и что у них на автобазе шофёры мокрые сапоги не чистили никогда, а сушили и обмахивали, и выходило лучше, потому что щётка конская.
Комдив прилетел тридцатого к одиннадцати на У-2 и минут десять разговаривал с Батей у самолёта, прежде чем идти к строю. Строились на бетоне у края. Полк собрался почти весь: вторая половина перелетела двадцать седьмого, когда их поле, наконец, схватилось, а наземный эшелон дотащился следом, так что стояли и механики, и оружейницы, и БАО. Ветер тянул с запада. От села подтянулись женщины с детворой и старик с клюкой, очень похожий на того, что ходил слушать сводки ещё под Киевом, и мне на секунду показалось, будто он шёл за нами всю зиму.
Патрон вышел из-за капонира, прошёл вдоль всей первой шеренги, хромая, никем не остановленный, и лёг слева у самого фланга. Комдив на него посмотрел и ничего не сказал. Сначала читали приказ по армии.
Воронову вышел второй орден Красного Знамени. Он шагнул, взял коробочку, вернулся и всю дорогу назад держал руки по швам, как первогодок.
Голубеву дали орден Александра Невского, наверное за декабрь. Этот я видел близко впервые: серебряный, с красной эмалевой звездой и профилем посередине, на солнце он блеснул как-то по-особенному.
Кузьмину вышел орден Отечественной войны первой степени. Тюрину, к общему удивлению, медаль «За отвагу», и Аркаша хлопнул в ладоши раньше всех.
Зимину и Заболотному дали по Красной Звезде.
Потом комдив взял второй лист, и Ковригин, стоявший сбоку, шагнул вперёд. Читали Указ Президиума Верховного Совета Союза ССР. Число я не расслышал, после смотрел его в грамоте.
Прочитали моё имя целиком с отчеством, которое я за полтора года так и не научился считать своим. Дальше пошли цифры. Четыреста два боевых вылета, сто восемь воздушных боёв, двадцать восемь самолётов противника, сбитых лично. Двадцать девятая стояла на борту пятый день и в бумагу не попала, потому что писали ее в феврале. Об этом я в ту минуту и думал, больше ни о чём.
Я вышел из строя и прошёл двенадцать шагов. Орден Ленина оказался тяжелее, чем я ждал. Золото, белый барельеф посередине, и висел он на пятиугольной колодке под жёлтой лентой с красными кантами по краям. «Золотая Звезда» лежала отдельно, на вате: колодочка прямоугольная, под красным муаром, сзади штифт с гайкой. Грамоту комдив отдал последней, и её я сунул под ремень, потому что руки были заняты.
Комдив пожал мне руку и сказал что-то короткое, чего я не разобрал из-за ветра. Я козырнул и пошёл обратно.