Второго февраля на разборе Заболотный показывал по карте, откуда они заходят, и говорил, что немцу тяжело: аэродромов подходящих мало, погода общая на всех, а возить надо каждый день без пропусков.
‐ У них логистика сыпется, — согласился я.
В землянке стало тихо. Батя поднял голову.
‐ Что у них сыпется?
‐ Подвоз. Снабжение. Оговорился.
Заболотный посмотрел на меня поверх очков и сказал, что слово, надо полагать, из новых, и что за бумагами он последний год не поспевает. На том и разошлись.
Шестого я завёл привычку, от которой потом уже не отказывался: перед вылетом собирал всех у своей плоскости и минуты три говорил, что делаем. Не как сражаться, а кто где идёт, за кем смотрит и что каждый делает, если меня не будет слышно.
Первые два раза это выглядело неловко: стояли, переминались, Кузьмин смотрел в сторону с выражением человека, который в полку с самого начала и слушает мальчишку. На третий раз он сам подошёл первым и встал ближе всех.
Восьмого мы их нашли. Шестёрку я собрал ту же: мы с Артёмом впереди, Аркаша с Тюриным справа сзади, Кузьмин с Лапшиным выше на четыреста. Взлетели в половине четвёртого, когда до темноты оставалось часа полтора, и пошли на юго-восток под кромкой.
‐ Кама-первый, я Берёза. В вашем квадрате прошли двое. Идут низко, курс сто десять.
‐ Понял, первый.
На этот раз я отозвался сразу. Мы срезали угол и вышли на них через семь минут. Их было пять. Шли они в размытом строю метрах на двухстах, крупные, двухмоторные, с застеклёнными носами. Не транспортные: под фюзеляжем у каждого висело по паре длинных обтекаемых контейнеров на бомбодержателях, и сбрасывать они их собирались, судя по всему, на парашютах, не садясь.
Я поймал себя на том, что уже долго молчу.
‐ Кама, вижу пятерых, слева ниже. Прикрытие пара сверху. Третий, свяжите верхних. Мы вниз.
Кузьмин ответил одним словом, и его пара пошла вверх. Дальше я сделал единственное, что мог придумать: развернул нас в сторону и прошёл выше них, не атакуя, чтобы зайти с носа. Заходить сзади на такую машину значит лезть под три ствола сразу. Спереди у неё один, и на встречных курсах он тебя вести не успевает.
‐ Второй, за мной. Зимин, Тюрин, пропустите нас и бейте задних.
Первый заход я сделал в лоб и чуть сверху. Всё сложилось быстрее, чем я успел испугаться. Он рос в прицеле рывками, я взял упреждение по кольцу, дал длинную с двухсот и увидел, как от левого мотора потянулась чернота. Мы разошлись так близко, что я в подробностях рассмотрел его остекление и человека за ним. Он не загорелся. Просто стал терять высоту, снижаясь ровно и без крена, и через полминуты плюхнулся на поле, снеся ящики под брюхом.
Второго взял Артём снизу сбоку длинной очередью по правой плоскости. Тот загорелся сразу от мотора до хвоста и пошёл вниз плоско, не разваливаясь. Артём в эфире не издал ни звука, и это было для него ново.
Я развернулся на второй заход и увидел, что строй у них рассыпался окончательно: двое отвернули на юг, один полез было вверх, к облакам, и передумал, потому что до них было далеко.
Аркаша с Тюриным зашли на задних, и тут Тюрин потерял голову. Задний бомбардировщик отвернул вправо и пошёл вниз, к самой земле, и Тюрин рванул за ним. Он поймал момент, у него получалось, гнал того над полем, и он уходил от нас всё дальше. А истребители у нас над головой всё ещё крутились с Кузьминым.
‐ Тюрин, назад.
Тишина.
‐ Тюрин, я первый. Назад. Он не твой.
Он вернулся. Не сразу, секунд через двадцать, и эти мгновения я запомнил лучше, чем оба захода. Оставшиеся двое ушли в дымку на юго-восток, и я не стал за ними гнаться. Кузьмин связал верхних намертво: ни один из пары к нам так и не пробился, и когда мы собрались, обе стороны разошлись без результата, что в тот день меня устраивало.
Домой шли шестёркой, и это было главное. А потом отказал компас, начал врать. Картушка стояла как приклеенная, потом дёргалась и вставала опять. Я минуты три не понимал, что происходит, потому что привыкаешь верить прибору. Густой снег пошёл минут через десять.
‐ Кама, я первый. Компас встал. Идём по времени.
Считать пришлось вслух, и хорошо, что рядом был Артём, который слышал и мог поправить. Другого способа не было: держишься за то, что помнишь, и меряешь дорогу часами, а куда тебя при этом сносит, узнаёшь только на месте.
Землю я видел кусками: то дорога, то посадка, то белое поле. Полтора часа, которые были у нас до темноты, кончились ещё в бою. Вывела нас насыпь. Одноколейка с разбитой водокачкой на повороте лежала от нас в шестнадцати километрах, и её мы за январь выучили лучше собственной полосы, потому что ходили вдоль неё каждый раз. Я довернул на водокачку, а от неё пошёл по насыпи, и она вывела куда надо.
Сели в темноте по одному с большими интервалами. Последним заходил Тюрин: с первого раза промазал и ушёл на второй круг, и эти три минуты все стояли на полосе и молчали.
Потом он долго стоял у своей машины и ни с кем не разговаривал. На разборе я про него не заикнулся. Сказал Аркаша, коротко и сам, не дожидаясь вопроса: что виноват он, а не сержант, потому что не проговорил заранее. Батя выслушал и распорядился, чтобы на завтра пара шла в том же составе.