‐ У них логистика хромает. Это когда подвоз есть, а порядка в нём нет.
Моторист покивал.
Я в тот вечер сидел у печки и считал по своей книжке, сколько за февраль вышло вылетов, и получалось сорок один. Я дважды сбился, потому что в конце месяца записывал уже не каждый день.
Ковригин зашёл ко мне с папкой и потребовал доложить по своей форме: отправил ли я за месяц те два письма, о которых договаривались в ноябре. Я отправил одно. Он записал, поставил число и спросил, почему второе не ушло.
‐ Времени не было.
‐ Его у тебя и в марте не будет.
Он закрыл папку, завязал тесёмки и ушёл. Второе письмо я написал в ту же ночь.
Глава 21
Пятого марта на юго-западе артиллерия била до полудня, мы в тот день не летали, потому что от полосы осталась одна укатанная кишка, и та расплывалась.
Ковригин прочитал у кухни сводку, в которой не было ещё ничего, кроме слова «наступление». Названия пошли на другой день, все незнакомые. Заболотный вынес карту, придавил по углам гайками и показал, где это.
‐ Отсюда досюда сто двадцать. За неделю уйдут.
Про неделю он угадал, а про нас нет. Танки ушли вперёд по земле, по которой едва ли могло пройти что-то, кроме них. Мы остались сидеть: взлетать с раскисшего поля ещё можно, садиться на него после дождя уже никак. Восьмого нас подняли один раз, и я привёз на колёсах по пуду глины, Кондрат отбивал её деревянным молотком до темноты.
К тому дню передок отодвинулся на сорок минут ходу: сорок туда, сорок обратно, на работу над квадратом оставалось десять минут. Успеваешь глянуть, да и всё.
Восьмого вечером Батя собрал лётчиков в хате у поворота.
‐ Вперёд уходит половина. Двенадцать машин и я. Механиков по одному на две. Барахла берём сколько влезет в два Ли-2. Объясняю сейчас, чтоб потом ко мне никто не шёл.
‐ А остальные? — Голубь стоял у притолоки.
‐ Остальные сидят тут и ждут, пока просохнет. Кому не нравится, пусть обижается молча.
Список он читал по фанерке. Мы с Артёмом, Голубь с Мезенцевым, Кузьмин с Лапшиным, Аркаша с Тюриным, Пётр с Гавриловым. Двенадцатым шёл сержант из третьей эскадрильи, которого приткнули Бате в ведомые.
Улетели девятого, в единственное окно за ту неделю. Шли низко под кромкой над землёй, которая вся блестела. Дороги угадывались по застрявшим на них машинам.
Площадку нам выбрали на длинном взгорке, рядом шла старая каменная дорога. По ней рулили, с неё же выходили на разбег, сворачивая на грунт в последний момент. Немцы поле портить не стали, зато взорвали водокачку и мост ниже села.
Кондрат прилетел вторым Ли-2 вместе с Клавой, её девчатами, ящиками и Ковригиным. Вылез побледневший и первые полчаса сидел, глядя в одну точку.
‐ Второй раз, командир, меня в этой американской бочке возят.
‐ Так ты не смотри в окно. И вообще, «бочку» эту как раз наши и делали.
‐ Все равно чувствуется, что не свое. А, ладно… — он махнул рукой и опустил голову, пытаясь отдышаться.
Бензин в бочках привезли эти же «дугласы», с этого началась морока на две недели вперёд. Свой заправщик стоял в ста километрах позади. Возили вёдрами и цедили через замшу.
Спиридоныча не было четыре дня. Кормились у танкистов, стоявших в селе, и я до сих пор помню тамошнюю кашу. На четвёртый день пришли наши грузовики, и первым с подножки слез Спиридоныч в своей засаленной телогрейке, следом свели меринка, у которого дрожали ноги.
‐ Где кухня?
‐ В Ольшанке, в канаве. Вытащим.
Вытянули её через сутки трактором, взятым у ремонтников за две банки тушёнки. Ужин в тот вечер был самый обыкновенный, но мы ели его молча, и почти все взяли немного добавки. Патрона привезли той же машиной. Он обошёл выгон по кругу и к вечеру занял себе место под навесом, где чинили плоскости.
С двенадцатого началась работа, ради которой нас сюда и посадили. Танки стояли впереди без горючего. Дорог не было, и им всё везли по воздуху: «дугласы» садились на площадку у Весёлого Кута, километрах в шестидесяти западнее нас, разгружались за полчаса и уходили обратно. Площадка была короткая с балкой по одну сторону. Немец про неё знал.