Сапоги у всех были постоянно сырые. Сушить их близко к печке нельзя: кожа коробится и трескается по сгибу. Я накопал песка под обрывом, рассыпал его на куске кровельного железа и держал на плите, пока тот не перестал липнуть к руке. Потом сшил из портяночных обрезков два мешочка, набил и положил греться сбоку на кирпичи. Горячий мешочек в голенище за ночь вытягивал влагу, но сапог не портил.
‐ Ты чего в сапог насыпал? — Пахомыч заглянул мне через плечо.
‐ Песок. Я его просушил, согрел, так что сырость должен хорошо вытянуть.
‐ Песок, — повторил он. — Песок это ты, положим, зря. У нас на автобазе рукавицы так сушили, только мы клали не песок, а овёс. Он лучше и не сыплется, если прогорит шов.
Овса у нас не было, а песка сколько угодно, и вскоре мешочки лежали на плите у половины землянок. Пахомыч ходил и объяснял, что греть надо в меру. Гаврилов положил свой близко к самому жару и ушёл ужинать. Вернулся, когда в землянке уже пахло палёной тряпкой, песок высыпался на плиту и рядом на пол. Он собрал его, чтоб на завтра сделать все по уму.
Двенадцатого мы с Артёмом сидели в дежурном звене с рассвета. Облачность стояла на двухстах пятидесяти, местами ниже, из неё сеялся мелкий дождь. В такую погоду немец повадился ходить одиночками: выползет под кромкой, пройдёт по дороге, где тянутся наши тылы, отбомбится наугад и уйдёт обратно. Посты его засекали поздно, пока доложат, пока свяжут, он уже разворачивается.
С КП ударил выстрел, и над полем взлетела зелёная ракета. По настилу мы проехать не могли, так что приходилось выруливать «вручную». Кондрат с мотористом упирались в плоскость, еще несколько человек подкладывали доски под колеса на развороте.
‐ Пятый, я Ольха. Цель одиночная, идёт на юго-запад вдоль дороги. Высота ваша, под кромкой. Курс двести сорок.
‐ Понял, двести сорок.
Дорога под нами шла чёрной размокшей полосой, по ней ползли на запад повозки, машины и при нашем появлении шарахались в стороны по привычке.
«Юнкерс» мы взяли на четвёртой минуте. Восемьдесят восьмой серый с жёлтой полосой по фюзеляжу шёл метрах на ста восьмидесяти, чуть ниже нас, и в дымке его было видно как в мутной воде.
‐ Второй, вижу. Атакую.
Он поздно заметил нас и сделал единственное, что мог: задрал нос и ушёл в облака. Я двинул за ним. Секунды три ещё видел его хвост, потом вокруг стало серо, и всё исчезло. Приборов у меня было три: стрелка поворота, шарик и вариометр. Левый глаз слезился, я моргал и вытирал перчаткой, а стрелка ползла вправо, и я её выравнивал ногой. Потом ручка сама пошла на меня, и я тянул её, не понимая зачем, а скорость всё росла. Сколько я так шёл, не помню, по ощущениям минуту, на деле секунд двадцать.
Я вывалился вниз с креном за тридцать, потеряв полторы сотни метров, и первое, что увидел, была земля не там, где ожидал.
‐ Пятый, я второй! Я под вами!
Артём в облака не полез. Он остался внизу и ходил кругами под кромкой.
‐ Ольха, я пятый. Потерял. Где он?
‐ Пятый, он у вас справа, шесть километров. Вырвался и идёт на бреющем.
Немец соображал не хуже нас: в облаках без ориентиров ему тоже было несладко, так что оставалось снижаться. На полусотне метров с его размахом в разворот особо не ляжешь.
Догоняли мы его минуты две. Он шёл над верхушками двух рядов голых тополей, ныряя в каждую балку, и стрелок бил длинными назад через верх. Трассы шли выше и левее, потом приблизились.
‐ Второй, отстань правее. Он тебя ведёт.
Сзади к нему соваться было нечего, а снизу на такой высоте не подойдёшь. Я обошёл его справа, вынес машину вперёд метров на четыреста и развернулся навстречу наискось, с четверти: с этого ракурса его стволы не доставали, зато и на прицеливание оставались секунды. Размах у него за двадцать, значит, на сотне он должен упереться в третье деление кольца. Я поймал момент и дал длинную по левому мотору.
Он задымил густой чёрнотой, потом пламя показалось из-под капота и растеклось по плоскости назад. Он попробовал тянуть, приподнялся метров на пятьдесят, свалил на крыло и лёг брюхом на пахоту, проехав по грязи метров полтораста с разворотом. И дальше ему оставалось просто гореть.
‐ Есть! — Артём кричал так, что в шлемофоне затрещало. — Пятый, есть, горит!
Стрелок достал меня на выходе, когда я проскакивал над ним. По правой плоскости ударило коротко и глухо, приборы ничего не показывали ещё минуты три. Потом потянуло бензином, и я, повернув голову, увидел, что с задней кромки правой плоскости тянется белесая струйка и тут же тает.
‐ Ольха, я пятый. Иду домой. Бак пробит.
Пахло бензином. Я поймал себя на желании открыть фонарь, хотя знал, что этого делать не стоит. Обороты держал малые, скорость не поднимал, и до поля тащился двадцать две минуты.
Артём шёл справа сзади и один раз вышел вперёд, посмотреть на мою плоскость снизу. Потом вернулся на место.
Сел я с прямой, без круга. Мотор выключил в конце пробега сам, не доруливая до поворотной дорожки. Кондрат добежал раньше, чем осела грязь из-под колёс.
‐ Ты на чём долетел, командир?