Тревогу дали, когда он уже спрыгнул. Их не увидели вовремя. Восьмёрка «лаптёжников» шла с юга, низко вдоль балки, а прикрытие держалось выше и позади. Наблюдатель на посту разглядел их, когда до поля оставалось меньше минуты. Дежурная пара — Голубь с Мезенцевым — взлетала уже под разрывы.
Я в тот момент шёл от своей машины к КП метрах в двухстах от полуторки и увидел, как первый переваливается через крыло над западным краем. До капонира было столько же назад, сколько вперёд до щели, и я не успевал ни туда, ни туда.
Голубь оторвался за секунды до того, как на полосу обрушились бомбы. Он не ждал ведомого, сразу после отрыва убрал шасси и ушёл вправо с разворотом на высоте метров тридцати, чтобы уйти из-под линии пикирования. Мезенцев двинулся следом, когда разрывы уже встали поперёк полосы, и вылетел из этой стены земли и дыма левее, чем должен был. Как он это проделал, никто потом не мог объяснить.
На второй круг немцы не пошли. Отбомбились с одного захода, растянувшись цепочкой: первые положили по стоянке третьей эскадрильи, последние — вдоль рулёжки, где стояла полуторка и минуту назад собирался народ за письмами. Разбежаться успели не все.
Потом прошлись по полю двое из прикрытия с бреющего. Это было даже страшнее, потому что бомбу хотя бы слышишь. Я лежал в канаве у капонира, вжимаясь щекой в землю. Когда стихло, в ушах стоял тонкий звон, и сквозь него я услышал, что кричат у полуторки. Она горела. Мешок с почтой лежал в стороне в траве, часть писем разнесло по краю поля.
Гуреев лежал на спине в десяти шагах от кузова, рядом с ним сидел на корточках посыльный из штаба, мальчишка лет восемнадцати, и держал его за рукав обеими руками. Он говорил быстро, что они стояли у борта, он повернулся посмотреть, откуда воет, а его Гуреев взял за шиворот и бросил в канаву, сперва он даже не понял, кто это сделал.
Я опустился рядом и понял, что поднимать нашего политработника нельзя. Гимнастёрка ниже рёбер была разорвана и по ней стремительно расползалось темное пятно. Левый сапог смотрел носком в землю, а колено при этом лежало ровно. Я стянул с себя куртку и накрыл его до груди. Прибежала Клава с санитарной сумкой, встала на колени с другой стороны и стала перетягивать выше колена. Руки у неё не дрожали, и я старался смотреть только на них.
‐ Соколов. Соколов, ты? — Гуреев очнулся.
‐ Я. Лежи, не шевелись.
‐ Пить.
Пить ему было нельзя. Я разорвал свой перевязочный пакет, отмотал от бинта конец, смочил из фляги и провёл ему по губам. Он потянулся за ним подбородком и попросил ещё, я провёл снова.
‐ Кто ещё? Кто ещё лежит?
‐ Никого, — соврал я. У третьей стоянки в это время выносили моториста, и было ещё пятеро раненых, из них двое тяжело.
Он полежал, глядя в пустое небо.
‐ Почту… разнеси. Собери и разнеси. Воронову два. Два Воронову, я смотрел.
‐ Разнесу.
‐ Ситникову нет ничего. Опять. Ты ему… ты как-нибудь помягче.
Артём стоял в трёх шагах позади, я его не видел, но слышал, как он дышит.
‐ Коробка где? Коробка.
Коробка лежала у колеса в траве. Жестянка из-под чая с китайцем на крышке. Осколок пробил её насквозь, и китайца разорвало поперёк.
Я вложил её ему в руку. Пальцы легли сверху, но не сомкнулись.
‐ В ней адреса. Адреса в ней и тетрадь. Дегтярёву матери я не дописал… Тебе говорю, потому что ты про Дегтярёва рассказывал. Больше некому.
‐ Допишу.
‐ Ты не по бумажке. Слышишь? Не по бумажке пиши, они это сразу видят.
Прибежал врач, разрезал гимнастёрку, посмотрел секунду и полез в сумку за шприц-тюбиком. Уколол в бедро, наложил повязку поверх, подоткнул мою куртку с боков и сказал мне, чтоб я его не двигал. Потом поднялся и пошёл к третьей стоянке, где кричали. По тому, как он поднялся, я всё понял. Гуреев заговорил спокойнее.
‐ Жене моей напиши, что не мучился.
Я ждал, когда он повторит или скажет еще что. Он смотрел куда-то мимо моего плеча, я держал его руку с коробкой и говорил, что напишу, разнесу почту сегодня же. Он один раз кивнул, и его рука в моей руке стала тяжелее, чем была.
Клава сидела на пятках и молчала. Потом собрала свою сумку, встала и пошла к землянке оружейников.
Убило в тот день двоих: Гуреева и моториста из третьей эскадрильи, восемнадцати лет. Сгорела одна машина, две посекло осколками. Полуторка выгорела до рамы. Осколок пробил поварской котёл в двух места. Спиридоныч потом дня три говорил об этом, потому что это было легче, чем вспоминать остальное.
Голубь с Мезенцевым догнали немца километрах в тридцати и одного сбили. Про это тоже сказали вечером.