‐ И третье пиши. Давай, а ответа не жди. Почта за нами не поспевает, мы четвёртое поле за два месяца меняем, вот оно и ходит кругами.
Артём взял конверт и потом весь вечер сидел над листом, а написал строк восемь.
Тридцать первого нас подняли на сопровождение. Восемь Ил-2 из штурмового полка, сидевшего за рекой, шли на балку километрах в тридцати западнее передка, где с ночи собирались танки и артиллерия. Позывной у них был «Клён», ведущий разговаривал коротко и не спорил. Нас пошло шестеро: мы с Артёмом над ними, Голубь с Мезенцевым выше на восемьсот, Пётр с Гавриловым ударной парой ещё выше.
Илы шли метрах на ста, над самыми посадками, и держаться над ними — удовольствие то еще. Мы ходили ножницами, теряя на каждом развороте по десятку километров скорости, всё время хотелось прибавить газу и уйти вперёд.
Балка открылась за селом. Илы разошлись и встали в круг, и тогда снизу пошло вверх всё сразу: трассы жёлтые, красные, зелёные, автоматические пушки с четырёх точек, и между всем этим уже вставали разрывы их эрэсов.
‐ Кама, я Клён. Работаю.
Второй заход они делали уже сквозь дым. Я видел, как передний Ил положил серию по дороге, из-под неё вылетела повозка вместе с лошадьми. За ним следующий прошёл над самой землёй, и от него посыпались мелкие бомбы, а земля за ним встала стеной.
Пару «мессеров» я увидел поздно. Они свалились с востока от солнца, и первый уже устремился к тому Илу, что выходил из круга последним.
‐ Пятый, справа сверху! Пара!
Я довернул им навстречу и полез вверх, теряя из виду Илов. Ведущий немец от лобовой отвернул — они почти всегда отворачивали, если ты идёшь ровно и не мигаешь — и подставил брюхо на выходе. Я поймал его в кольцо, взял поправку в полтора корпуса и дал длинную с восьмидесяти метров.
От него посыпалось: обшивка с фюзеляжа за кабиной, потом что-то от плоскости, и он повалился через крыло вниз, уже не управляемый, и вошёл в землю у самого края балки, метрах в трёхстах от того места, куда только что клали Илы.
Второй прошёл над нами и рванул вверх, на него сразу свалился Пётр. Я этого не видел, так как крутил головой и искал вторую пару, она ведь явно должна быть.
Пётр за ним потянулся вверх дальше, чем стоило, и Гаврилов двинул следом, потому что нельзя бросить ведущего.
‐ Воронов. Наверх, к группе, — сказал Голубь сверху, и голоса он не повысил даже теперь.
‐ Пятый, сзади чисто, — Артём висел где положено. — Я слева.
Вторая пара действительно была, выше на полторы тысячи, вниз она так и не пошла. Постояли, посмотрели и ушли на запад. Почему так бывает, каждый объясняет по-своему: то ли горючее на исходе, то ли приказ, то ли просто в тот день не захотелось.
Одному Илу всё-таки досталось. Он вышел из круга с дымом из-под правого крыла, тянулся к реке и терял высоту метр за метром. Я подошёл к нему справа и держался рядом, а Артём сзади и выше. Стрелок у него в кабине шевелился и один раз поднял руку.
До реки он не дотянул. Сел на брюхо на луговине между воронками километрах в четырёх, не дойдя до воды, и проехал, задрав хвост, метров сорок. Мы прошли над ними дважды. Оба вылезли — сначала стрелок, потом лётчик.
Дома я вылез из кабины и первые шаги делал не спеша, чтоб размять бедро. Кондрат этого не заметил или сделал вид, а Артём глянул и промолчал. Кашель начинался обычно после ужина. Пыли тут было меньше, чем в Донбассе, зато с реки тянуло сыростью.
Первого нас подняли в семь на смену над переправой, и мы не увидели никого. Над водой висела дымка, солнце било в неё снизу, и река от берега до берега светилась так, что любо-дорого. Сорок минут я крутил головой, считал под собой баржи и по три раза проверял, где Артём. Сели в одиннадцать.
Ночами к тому времени уже подмораживало. Ноябрь на правом берегу начался с северного ветра, и рубец на лице снова дал о себе знать. В тепле землянки отпускало через полчаса, а на поле возвращалось. Я к этому притерпелся за год и научился не трогать лицо лишний раз, от этого только хуже.
Кондрат встретил меня у капонира с чехлом наперевес и сообщил, что масло с утра идёт густое, пора переходить на зимний режим, а зимнего масла на складе нет и не будет до декабря.
К одиннадцати к нам приехали с благодарностью. Трое зарулили на трофейном «опеле», выкрашенном в зелёный поверх старой краски. Тот самый лётчик, стрелок с рукой на косынке и их замполит. Привезли повидла, про которое Пахомыч сказал, что это брюква, коробку эрзац-кофе и ящик с шестью банками свиной тушёнки.
Спиридоныч сварил кофе на всех в ведре и потом сказал, что ведро после этого выпаривал дважды.
‐ Ну и гадость, — объявил Пахомыч, допив.
‐ Так ты вторую кружку зачем берёшь?
‐ А чтоб распробовать до конца.
Что бывает кофе из желудей, я знал, но говорить не стал. Кузьмин уже объявил, что это цикорий, а Мезенцев настаивал будто каштаны, и спорили они так увлеченно, что жалко было мешать.
Патрон в те дни таскал к землянке оружейников немецкие гильзы. Они были другого калибра, длиннее наших, и он сложил их отдельной кучкой.
Почту привезли в полдень. Полуторка пришла с левого берега, с ней ехал Гуреев — он с ночи мотался за реку в дивизионные тылы — и не стал ждать, пока мешок отнесут на КП, а полез в кузов прямо там, у края поля.