‐ Это Гуреева. Адреса и тетрадь.
Он взял коробку, повернул её к свету, посмотрел на пробоину и на разорванного поперёк китайца и поставил обратно. Потом взял тетрадь, раскрыл на вытянутой руке, отвёл дальше и через несколько секунд протянул мне.
‐ Читай.
Он слушал не перебивая, а после каждой строчки спрашивал коротко: кто был, откуда, есть ли жена. Про половину я не мог ответить ничего. Сёмин, второе звено, август сорок второго, и всё, что я о нём знал, это как он своеобразно держал папиросу. Про сержанта из августовского пополнения я не знал даже имени: фамилия и деревня в Пензенской области.
‐ Дальше.
Соснин, Кинешма, отец на речном, столбик из одиннадцати дат подряд, последняя за октябрь. Ерёмин. Барабаш. Плужников. Ткачук. Дегтярёв. Против пяти или шести столбик обрывался на второй дате, и почему, я не знал.
Ковригин слушал и водил пальцем по своему листу, будто перекладывал туда прочитанное.
‐ Начнём с тех, у кого оборвалось, — сказал он. — Сегодня три. Завтра три.
‐ Их не всех знали в полку. Некоторых и я не застал.
‐ Так и напишем, что не застали. Врать не будем, а написать надо. Женщина ждёт не рассказа, а хоть какого ответа.
Он придвинул чернильницу и стал перебирать перья, выбирая, каким писать. Живых он к тому вечеру знал по спискам и человек шесть в лицо, а сел за тех, кого не видел никогда.
Тетрадь я забрал у него из-под руки на минуту и раскрыл на двух местах.
‐ Вот эти две мои. Дегтярёва и Ткачука.
‐ Почему?
‐ Я им уже писал своей рукой. Они мне ответили.
Он не стал спорить или уточнять уточнять. Взял карандаш, послюнил и вывел против обеих фамилий поперёк графы: «Соколов». Потом придвинул мне свой лист.
‐ Распишись вот тут. И раз в месяц докладывай, отправил или нет. Мне не для отчёта, просто чтоб не забыть.
Я расписался. Внизу листа он от себя приписал число. Коробка осталась у него на столе. Через неделю я увидел её там же: он держал в ней перья и огрызки карандашей, а адреса переписал в папку с завязками по алфавиту, и носил ее под мышкой всюду, даже к кухне.
Двадцать пятого привёз почту. Историю эту потом рассказывали всю зиму. Ковригин на третий день заметил, что сержант Ситников за столом прячет хлеб в карман и что писем ему нет с сентября. Спрашивать и утешать не стал: взял бумагу, съездил в дивизию, оттуда на обменный пункт полевой почты и нашёл там наш мешок, лежавший с середины октября. Мы сменили четвёртое поле, а в бумагах у них значились по старому.
Мешок привёз сам на студере, договорившись с шофёром за банку тушёнки, и вывалил его на стол в столовой.
‐ Ситников! Пять штук. Расписывайся.
Артём, чуть не спотыкаясь, подлетел, поставил подпись и ушёл с письмами за землянку. Вернулся через полчаса с красными ушами. Мать была жива, дед тоже, пасека стояла, ульев осталось четыре из девяти. Один дед держал отдельно и обещанного не отменял.
В тот вечер к Ковригину подошли трое, потом ещё двое. Спрашивали про запросы и денежные аттестаты. Он всем отвечал одинаково громко и каждому называл срок: к четвергу, к субботе, после первого.
Пахомыч, впрочем, оставался при своём мнении дольше всех и сказал о нём коротко.
‐ Орёт как на плацу. Ну ничего, зато слышно.
Снег лёг двадцать девятого и в этот раз не растаял. Поле за ночь стало белым и ровным, воронки обозначились сероватыми пятнами, и полосу с утра укатывали катком, который БАО приволок откуда-то ещё летом и до того дня держал без дела.
Кондрат в то утро стянул чехол с фонаря и обмёл его рукавицей.
‐ Командир, лючки закрывай. Снег наберётся, днём подтает, за ночь схватится, и утром у тебя элерон пойдёт как по песку. А виноват буду я.
Я в тот вечер отвечал матери Дегтярёва. Вопроса у неё было два, и на оба надо было отвечать честно. Про то, где это было, я написал, что могилы нет и машину не нашли, а место назвать могу. Описал как сумел и добавил, что если после войны она соберётся ехать, пусть напишет мне, дорогу я объясню.
Глава 19