‐ Плекс слева выбило, — объяснил я Кондрату. — И у борта посмотри.
Он полез оценить ущерб, а я быстрым шагом двинулся к землянке. Я скрыл ранение не из геройства. Исправных на утро было шестнадцать, лётчиков больше, чем машин — замена мне нашлась бы. А вот пару пришлось бы ломать: Артёма отдавать чужому ведущему на четвёртые сутки. Врачу это было бы неважно, он бы снял. Рукав я перетянул сам за землянкой, разорвав индивидуальный пакет зубами. Кровь шла несильно и скоро остановилась, а вот рука к обеду распухла и в локте не гнулась до конца.
За обедом Спиридоныч подъехал с термосами прямо к капонирам. Аппетит у большинства был не ахти, но он по-прежнему наливал всем как должно. Мне добавил второй черпак без разговоров и посмотрел, как я беру котелок.
‐ Ты чего одной рукой?
‐ Отсидел.
‐ Руку что ли?
‐ Да вообще все. — отмахнулся я и отошел.
Патрон к грохоту за неделю привык и снова таскал гильзы, приволакивая слегка заднюю лапу. За обед принёс три штуки.
Третий вылет был в час на прикрытие войск, и вышел самым тяжёлым. Нас держали над квадратом двадцать пять минут и пробовали на прочность трижды. В последний раз наверху оказалось столько народу, что Голубь увёл всех к самой земле, и домой мы шли на бреющем, распугивая обозы.
Зато Лапшин наконец выстрелил, и не впустую: довернул сам, без команды, и сбил с хвоста Кузьмина пристроившегося «мессера». Ведущий потом со смехом недоумевал.
‐ Я ему говорю — молодец. А он молчит. Я говорю — Лапшин, ты слышишь, ты молодец? А он мне: «А я не понял, попал или нет».
Клава набивала мне ленты молча, а когда я подошёл, разогнулась с усилием и посмотрела на рукав.
‐ Меченый, у тебя гимнастёрка мокрая.
‐ Так жара ведь.
‐ Ага. Верю. — Она прижала звено большим пальцем и уложила ленту.
Четвёртый пошли в шесть вечера, и к нему я уже понимал, что зря все это с раной затеял. Рука не гнулась, левый глаз слезился и косил на низкое солнце. Вылет вышел почти пустым. Мы прошли над районом, где утром все горело, а потом остались лишь небольшие очаги. Дым сносило на север широкой полосой, и сквозь него просвечивали красные точки. По полю внизу кто-то ходил.
Сели в половине девятого. Я зарулил, заглушился и сидел, пока Кондрат не влез на плоскость с колодками под мышкой и не заглянул в кабину.
‐ Командир. Слазь давай.
‐ Что там с машиной?
‐ Ничего. Я тебе с обеда ничего не говорил. — Он вытер пальцы о штанину, не глядя мне в глаза. — Четвёртый вылет я тебе простил. Пятого не будет.
Спорить было бесполезно, потому что он уже орал в темноту, чтоб позвали доктора. Врач шёл к дежурному звену — там у кого-то с утра нарывал палец — и разворачиваться до санчасти не стал. Через плечо у него висела санитарная сумка. Он поставил ее на ящик рядом, открыл и разложил холстинку прямо на крышке.
Резали при двух фонарях, на снарядном ящике за землянкой. Один фонарь держал Кондрат, второй поставили на попа сбоку чтобы осветить процесс. Рукав он распорол ножницами по шву. Потом взял флакон, вылил спирт себе на ладони, растёр, полил мне на предплечье сверху вниз, не жалея. Вот тут я и понял, что до этого мне, в общем, не было больно. Спирт по свежей ране шёл так, что я упёрся затылком в стенку землянки.
‐ Терпимо? — не поднимая взгляда спросил врач.
‐ Терпимо. — Я отозвался с напускной твердостью.
‐ Ну и молчи тогда.
Пинцет он облил спиртом и поднёс к фонарю. Спирт схватился синим пламенем, обежал металл и погас. Только после этого врач приступил. Считал вслух. Осколков вышло шесть. Три оказались от плекса, гладкие, молочные, три — мелкие железки с рваными краями, и каждый он клал на газету рядом. Седьмой засел глубоко, у самой кости, и трогать его врач не стал.
‐ Пусть выходит сам. Выйдет через месяц-два. Если воспалится, задёргает, температура поднимется — сразу ко мне, не тяни.
Осколок вышел в конце августа, под Харьковом. А пока врач залил сверху все йодом, наложил марлю и стал наматывать бинт, придерживая конец подбородком.
‐ От вылетов освобождаю на сутки.
‐ Не освобождайте, пожалуйста. — Вот тут голос у меня дрогнул.