‐ Это ведь я его пустил вперёд.
‐ Так и надо было. Он у вас с ноября летает.
Голубь посмотрел как будто сквозь меня пустым взглядом.
‐ Ни черта ты не понимаешь.
Больше он в тот день не сказал мне ни слова.
Вещи разбирать было некому и некогда. Гуреев только переписал в тетрадь то, что лежало в планшете, а остальное так и осталось на нарах. Кто-то из третьей эскадрильи вечером, не разобравшись, начал было туда укладываться, и его увели.
Зенитчики за рощей в тот день работали трижды, и гильз у них насыпалось столько, что Патрону хватило бы до осени. Он до них не добрался. Весь день пролежал в щели за землянкой оружейников и вылез только в темноте. Это заметили из-за того, что впервые за месяц у оружейников под стенкой ничего не прибавилось.
Захарыч со своим Аркашей вернулся из третьего вылета последним, и от капонира было слышно, как он его отчитывает. Из всего разноса разобрать получилось примерно такое: летал ты, говорит, сегодня прилично, а докладываешь как на именинах у тётки, растекаешься; докладывай коротко, а красиво выводить на гармошке своей будешь.
Пётр сидел между вылетами на бруствере с планшетом на коленях, начинал письмо, писал строчки три и складывал обратно. Обожжённая половина лица у него в жару блестела, и он всё время промакивал её рукавом. Гаврилов рядом стягивал сапог и обнаружил, что портянка сбилась в жгут и натёрла ему до крови.
Четвёртый вылет был в четыре часа по тревоге. Взлетали шестёркой прямо из-под сетей, и я разбегался, все еще тяжело дыша после того, как рванул к машине. Шли низко, на двух тысячах, потому что «Тополь» кричал, что «лаптёжники» уже на подходе, и высоту набирать некогда. Мы их встретили над самой позицией, когда первое звено ещё только становилось в круг.
Я успел, пока круг не замкнулся. Прошёл сверху вдоль строя, потом развернулся и повторил с другой стороны, и звено рассыпалось. Они рванули куда попало, и половина груза легла в поле. Потом я нажал на гашетку в третий раз, и ничего не произошло.
Пушки молчали. Я успел подумать про воздух и перезарядку, глянул на манометр — давление было. Значит, боекомплект кончился. Оставалось просто делать вид. Я ещё дважды заходил на них пустой, и они отваливали.
‐ Пятый, я второй, у вас не работает?
‐ Молчи.
‐ Понял.
Он не понял, но замолчал, а на земле спросил, и я объяснил, что в эфире такое не говорят, потому что нас слушают не только свои.
После я вылезал из кабины и понял, что правая нога от бедра вообще не чувствуется. Постоял, держась за борт, потом пошёл потихоньку. Кондрат отвернулся и стал что-то делать с колодками.
Кузьмин со своим Лапшиным отходил все четыре вылета, и тот не выстрелил ни разу. Сержант переживал это тяжело и после четвёртого сидел у хвоста, ковыряя землю каблуком.
‐ Ты чего? — Кузьмин присел рядом. — Сегодня четыре раза увидел, где ведущий. Больше от тебя пока ничего и не надо.
‐ Так я же ни разу…
К этому времени я перестал понимать, который час, и считал по солнцу и числк заправок. Есть не хотелось, только пить, и я выпил подряд две кружки тёплой воды, и меня чуть не вывернуло. Спиридоныч сунул мне горбушку с солью и стоял, пока я её не сжевал.
Перед пятым Батя обошёл капониры и остановился у моего.
‐ Ситников как?
‐ Держится. Сегодня терял меня раз, но нашёл сам за шесть минут.
‐ Вперёд когда пустишь?
Я посмотрел туда, где под сетью стояла машина Голубя, и на ней уже сидел моторист.
‐ При случае пущу.
‐ Ты вроде все понимаешь, а все равно медлишь. Хватит. — Батя постучал костяшкой по обшивке. — Завтра.
Кондрат к пятому вылету намочил тряпку и подсунул её мне под шлемофон, не спрашивая, и в тот день она высыхала раньше, чем я отрывался от земли. Гимнастёрка к вечеру пропиталась потом, и на лопатках были белые разводы.
Пятый вылет был перед закатом и оказался пустым. Нас подняли встречать своих «илов», возвращавшихся с юга. Мы взяли их на середине пути и довели до поля, никто нам не помешал. Небо к вечеру опустело. Внизу от каждого куста лежала длинная тень, дороги были в пыли, по ним то и дело шли на запад. Садились в сумерках. Я зарулил, снял перчатки и не смог удержать флягу — не то чтобы руки тряслись, просто пальцы не слушались.